Владимир Миронов

Древние цивилизации

Поэтическое и культурное наследие Ирана

 

О парфянах мы знаем меньше, чем об Ахеменидах или о Сасанидах. И тем не менее взгляд на них как на эпигонов греческой культуры, как на филэллинов, при которых Иран будто бы пережил свои «темные века», считает Р. Фрай, совершенно неоправдан. Именно при их правлении расцветает иранская архитектура. Героические сказания поэтов Персии в значительной мере восходят еще к парфянским бардам, которые и услаждали слух знати песнями о героях или пахлаванах народного эпоса. Они же спасли и зороастрийскую веру, дав ей основу канона, воспринятого Сасанидами. Нет, у парфян не были короткими их корни и ветви, как утверждал великий Фирдоуси в «Книге царей». Поэтому держава персов и не могла погибнуть, как считала зороастрийская эсхатология, ни через 1000 лет после Зороастра, ни через 5000 лет. Парфяне сумели осуществить гармоничный переход от мира, где господствовал дух Эллады, к обществу, в котором эллинизм был постепенно все же «переварен Востоком» (Р. Фрай). Впрочем, Иран был и остался восточным царством с совершенно особыми религиозными, нравственными и культурными установками, далекими от Запада.

Массовое сознание Запада «ознакомилось» с персидской культурой через «Персидские письма» Монтескье. Популярность их во Франции и Европе была фантастической. Однако сей роман в письмах, выдуманный французом, ставил задачей развлечь публику, а вовсе не знакомить ее с подлинной культурой и нравами Востока вообще, и в частности Персии. Автор в предисловии отдает дань наблюдательности персов: «Эти персияне иной раз были осведомлены не меньше меня в нравах и обычаях нашего народа, вплоть до самых тонких обстоятельств; они подмечали такие вещи, которые – я уверен – ускользнули от многих немцев, путешествовавших по Франции». Хотя Монтескье более интересовали политические учреждения и законы.

Позже делались более серьезные попытки понять персидский феномен. Ван Ден Берг в «Краткой истории Востока» (1880) так характеризовал вклад персов в историю мировой культуры: «Цивилизацию мидян и персов нельзя ставить наряду с цивилизациями Египта и Вавилона. Единственными искусствами, процветавшими у персов, были скульптура и архитектура. Они подражали в них ассириянам, но с нововведениями. Они обладали в высшей степени инстинктом изящного; развалины Персеполя свидетельствуют об их утонченном вкусе. Но о науках они, по-видимому, мало заботились. Все нужды их в этом отношении удовлетворились иностранцами… при дворе персидских царей находились греческие врачи. Инженеры для публичных работ также приглашались из Греции и Финикии. Камбис, в бытность свою в Египте, послал оттуда в Персию египетских художников. Словом, самая существенная заслуга персов состоит в том, что они, при всех недостатках своей администрации и при всех крайностях деспотизма, обеспечивали за Азией, в продолжение двух веков, более гуманную, правильную и прочную правительственную систему, чем какая-либо из тех, что была известна до той поры. Азия благоденствовала в то время, когда Александр Великий предпринял ее завоевание, и цивилизация ее, по-видимому, мало уступала цивилизации греков». Такая оценка роли правления персов в истории (в целом все же позитивная) весьма показательна.

Большая надпись Киламувы из Зенжжирли (XI в. до н. э.)


Несколько слов нужно сказать и о культурном наследии персов… Западные специалисты оценивали искусство Ирана и Ахеменидов как синтез других искусств. Говорили, там царил эклектизм. Одни видели в творениях архитекторов и строителей Персии греческое, другие – египетское, третьи – ассирийское влияние. И. Медведская в главе, посвященной искусству персов этого периода, отвечает на вопрос, было ли оно самостоятельным или скорее обусловлено культурным багажом тех мастеров и ремесленников, что были собраны со всех концов империи для строительства столиц. Попытки иных представить древних персов кочевым народом, что находился в культурном вакууме, необоснованны… На деле иранцы (мидийцы и персы) задолго до создания их империи были и культурно, и политически инкорпорированы в древневосточный мир. Их страна давно уж стала частью сложной сети обширных исторических и культурных связей Древнего мира. Мидийцы и персы познакомились с культурой Ассирии и Вавилонии задолго до VI века н. э. не только благодаря импорту дорогих престижных вещей (Экбатаны – столица Мидийского царства – лежала на Великом Хорасанском пути), но и через постоянные контакты во время войн и походов. Почти 50 лет западные окраины Мидии вместе с Экбатанами входили в состав Ассирии (с 716-го по конец 670-х годов). Иранцы приносили дань ко двору ассирийских царей, очевидно, согласуясь с потребностями и вкусами этого двора. Они были не только «потребителями» в культурном пространстве – их навыки и умение нашли применение в той среде. В VIII–VII веках до н. э. иранцы ассимилировали культуру и искусство Ассирии, Вавилонии, Элама, Урарту, Манны… Наиболее ярко следы культурного синтеза видны на примере архитектуры. Уже мидийцы заимствовали отдельные элементы и архитектурные формы из Ассирии и Урарту (планировка фортов, вырубленные в скале туннели, «слепые» окна-ниши и т. д.), а затем и переосмыслили их. Вероятно, от урартов персы заимствовали циклопическую каменную кладку, обработку камней рустом, скальные могилы, введение цветового контраста в кладку камней (белый и черный цвета), многоэтажные здания или надписи на двух языках. Следует подчеркнуть, что со времен Кира политика культурных заимствований сочеталась с политикой «мирного врастания» народов в Ахеменидскую империю. Кир решительно отказался от принятой, скажем, теми же ассирийцами практики уничтожения или депортации населения покоренных стран. Он не налагал на народы и непосильную дань, которая могла бы окончательно подорвать основы их относительного экономического благосостояния. Он старался создать более или менее нормальные условия для развития. Кир восстанавливал культы, храмы, возвращал богов (так было в Вавилонии и в Иерусалиме).

Серебряная амфора

Сосуд с рельефом


Поскольку он создавал мировую империю, то, естественно, все это не могло не найти отражения в культурной политике. Все три столицы персов (Пасаргады, Сузы, Персеполь) в той или иной степени несли на себе печать этой «вселенскости». Уже то, что столицы не имели оборонительных стен, словно бы говорит миру: «Мы открыты для всех, и мы никого не боимся». Вышеупомянутый автор уточняет в этой связи: «Киру необходимо было показать результат огромных завоеваний Ахеменидов. Сам город, лишенный мощной оборонительной стены, стал символом абсолютной власти царя, у которого нет врагов. Большое число узнаваемых «цитат» из искусства завоеванных стран могло указывать на эти беспримерные масштабы завоеваний, с одной стороны, и на желание царя и его окружения видеть в постройках, в планировке сада, в изображениях различных иноземных символов постоянное напоминание об этом – с другой. Гости должны были усматривать в этом огромные размеры империи и, как иногда пишут, чувствовать себя как дома, видя знакомые образцы. И если первоначально это искусство называли эклектичным, то позднее стало очевидно, что, вобрав в себя достаточно много заимствований, унаследовав мидийскую культуру, оно смогло стать абсолютно новым, ни на что в целом не похожим и легко отличимым от искусства предшествующего времени». Что же до заимствований, то заимствуют все и у всех: египтяне у греков, греки у египтян, римляне у этрусков, индийцы у ариев, китайцы у индийцев, скифы у греков, персы у мидийцев и урартов и т. д. и т. п.

Сосуд со сценами охоты


К сожалению, сегодня трудно составить истинную картину того, что представляли собой великие города Мидии и Персии, ибо от многих остались развалины. Экбатаны, которыми некогда восхищался Геродот, еще не раскопаны. Пасаргады, созданные Киром Великим между 547 и 530 годами до н. э., вскоре перестали быть административной столицей, хотя и оставались священным городом Ахеменидов. В этом городе в Мургабской долине, что находился рядом с местом решающей битвы между персами и мидийцами, короновался каждый новый царь. Сам Кир принадлежал, очевидно, к племени пасаргадов и решил на их землях возвести столицу с великолепными дворцами, окруженными садами. Видимо, место было действительно красивым, так как неподалеку от дворцов Кир выстроил и свою гробницу, в которой обрел последнее пристанище. Этот способ планировки дворцов, что окружены садами, впоследствии назвали «парадисом» (от древне-иран. para-daiza – парк).

Похоже, что дворцы и сады в Пасаргадах строились и разбивались под руководством самого Кира, тогда как все надписи тут сделаны Дарием I. Планировка главного дворца и сада позволяет предполагать «воплощенную в жизни и в искусстве претензию Кира II быть владыкой четырех сторон света». По примеру этого сада затем будут создаваться сады и дворцы в сасанидском Иране, за его пределами и в других странах мира (Львиный двор в Альгамбре в Испании, сады Великих Моголов в Индии и т. д.). В этом городе были иные интересные сооружения. Одним из них была изолированная башня-зиндан, высотой 14 м, называемая Зиндан-и Сулейман («тюрьма Соломона»). Это сооружение послужило моделью для так называемой «Ка, бы Зороастра» – высокой башни, возведенной Дарием I в Накш-и-Рустеме, религиозном центре, где расположены гробницы Дария I и II и Ксеркса. Немногое осталось и от Суз, которые со времен Дария I были главной столицей империи и зимней резиденцией царя. Хотя ими восхищались Геродот и Ксенофонт, их упоминал в «Персах» Эсхил, хотя тут Александр Македонский праздновал свою победу над Дарием, археологам не удалось найти ни сокровищниц, ни кладовых, ни даже административных и хозяйственных документов и надписей. Тут найдено очень мало артефактов. В этом смысле Персеполь выглядит более выигрышно (хотя Сузы стали застраиваться раньше, около 519 г. до н. э.).

В Персеполе найдены не только величественные архитектурные останки, но и тысячи документов и надписей. Город расположен в 50 км к северу от Шираза, у подножия горы Милосердия. Название города греческое и впервые встречается у греческих авторов только после его захвата Александром Македонским. В 330 году до н. э. город был захвачен его войсками и сожжен. Местные жители называли город Парса, а в мусульманскую эпоху старое название забыли и стали называть его Тахт-и Джамшид – «Трон Джамшида» (по имени мифического героя иранского эпоса). Руины его в 1620 году обнаружил испанский путешественник Дон Гарсия. Персеполь, ставший церемониальной столицей Ахеменидов (там они короновались, там отмечались важнейшие праздники страны, там были могилы их царей), считается наиболее изученным городом Древнего мира. Город, примыкавший к неприступной горе и возведенный на скальной платформе, в самом деле был великолепен. Чего стоила хотя бы одна парадная лестница, с двойными маршами, состоявшая из 111 низких пологих ступеней из белого известняка, куда поднимались толпы посетителей и данников персидских царей со всего света. Лестница вела в так называемые Пропилеи Ксеркса, величественный четырехколонный гипостильный зал – «Ворота всех стран».

Показательно то, что история Древнего мира величает Кира «Великим». В Пасаргадах, в роще из деревьев, находится могила Кира. В самой гробнице, по словам античных авторов, в золотом гробу покоилось набальзамированное тело царя, а рядом – застланное шкурами ложе, на котором лежали плащ Кира, драгоценное оружие, браслеты, другие предметы из его обихода. Гробницу его дважды посещал Александр Македонский. Местное население почитало гробницу, вокруг которой оно позже возвело из фрагментов колонн нечто вроде мавзолея, как святыню. В Средневековье ее называли еще «гробницей матери Соломона». Однако многие загадки персидской цивилизации так и оставались бы тайной за семью печатями, если бы не героические и самоотверженные усилия многих поколений ученых.

Георг Гротефенд


В деле расшифровки клинописи мировое научное сообщество многим обязано сыну сапожника, а затем учителю – немцу Георгу Фридриху Гротефенду (род. в 1775). Основательно изучив классическую филологию, он увлекался решением загадок, ребусов и шарад. Как ни странно, это и помогло его тренированному уму сделать открытие. В 1799 году выходит его работа, где он делает попытки открыть тайну «всеобщего» или «мирового» письма. («De pasigraphia sive scriptura universali»). Видно, как в нем зарождается дешифровщик… Затем в его руки попадает труд Сильвестра де Саси, в котором опубликованы некоторые короткие надписи на пехлеви, найденные в Накш-и-Рустеме. Причем многие из них находились над изображениями царей, как и надпись над изображением Дария в копиях Нибура (имена царей и их отцов, а также титул «царя царей»). Гротефенд на пари взялся расшифровать надписи в Персеполе. Он обращается к трудам Нибура, но этого оказалось мало для решения головоломки. Помогло знание классической филологии.

Он обратился к Геродоту. В седьмой книге своей «Истории» тот описывал, как Артабан, дядя Ксеркса, отговаривает его от похода на Грецию и что ему на это возразил сам Ксеркс. Ксеркс в гневе возразил ему: «Артабан, ты брат моего отца, и это сохранит тебя от достойного наказания за оскорбительную речь. Все-таки как малодушного и труса я опозорю тебя тем, что ты не пойдешь со мной в Элладу и останешься здесь вместе с женщинами; я и без тебя сделаю то, что сказал. Я не был бы сын Дария, внук Гистаспа, правнук Арсамеса, праправнук Ариамны, потомок Теиспеса, Кира, Камбиза… Ахеменеса, если бы не наказал афинян!» Это собрание староиранских имен помогло ему найти ключ к разгадке тайны древнеиранского языка. Поразительно, но гений Гротефенда буквально в кратчайший срок нашел путь к пониманию древнеиранской клинописи. Хотя отрывки из его статьи были напечатаны в «Геттингенских ученых записках» за 1802–1803 годы, это сообщение не встретило такого восторженного приема, с каким встречено открытие француза Шампольона. Возможно, это объяснялось тем, что человек, сделавший столь удивительное открытие, не принадлежал к университетским кругам и не был ориенталистом по специальности. А известно, что нет больших снобов, нежели университетские профессора, для которых «какой-то учителишка», «неспециалист» и человеком-то не был. Немецкая ученая публика почти сто лет не признавала заслуг этого выдающегося исследователя.

«Райский сад». Восстановленная мозаика


Однако подлинная слава персов – в присущем им даре поэзии. И хотя вышеупомянутый Руми и уверял нас, что он не любит поэзии, что в его глазах «нет ничего худшего», позволим себе ему не поверить. Поэзия Востока – лучшее, что есть в его наследии. Это безбрежный океан мыслей, эмоций, страстей и желаний. Любовь к поэзии присуща человеку Востока, она рождается вместе с ним, она – его пророк, шейх, любовник и наставник. Отчего же так совершенна, так прекрасна их поэзия? Может быть оттого, что, как говорит один из героев Монтескье, любовь в их жизни приходит раньше разума? Действительно, можно сказать, что «в Хафизе столько же смысла, сколько в Горации». Волшебник из Шираза, Хафиз, чье имя стало символом певца и сказителя, дал нам совет, которому, право слово, стоило бы следовать:

Дам совет я нелукавый,
как пойти стезею правой.
Преподал его мне старец,
полный мудрости веков:
«Будь своей доволен долей!
Нет у нас свободы воли.
Ненадолго этот жребий,
как бы ни был он суров».

Нет никого, кто мог бы сравниться с поэтами Персии (и Востока) в мелодичности, силе и мудрости поэтических строк. Метафоры, рубаи, бейты, касыды, газели, поэмы сверкают куда ярче и восхитительнее всех драгоценных камней мира. Или возьмите бессмертные творения Фирдоуси (что означает «райский»), жившего и творившего в Восточном Иране. Когда в X веке вновь получили распространение древние иранские мифы и героические сказания, их стали сводить в специальные сборники «Шах-наме» («Книга о шахах»). Эту синтезирующую работу начал талантливейший Дакики, погибший совсем еще молодым (977 г.). Его работу завершил гениальный Абулькасим Фирдоуси (934 г.), создавший поэму «Шахнаме». В этой поэме в разных вариантах (от сорока до ста двадцати тысяч бейтов) дано описание пятидесяти царствований, от царей легендарных до лиц исторических. Великолепно начало поэмы, в котором поэт воспевает хвалу Разуму. Стоит повторить его:

Венец, краса всего живого – разум,
Признай, что бытия основа – разум.
Он – твой вожатый,
он – в людских сердцах,
Он с нами на земле и в небесах.
От разума – печаль и наслажденье,
От разума – величье и паденье.
Для человека с чистою душой
Без разума нет радости земной.
Ты мудреца слыхал ли изреченье?
Сказал он правдолюбцам в поученье:
«Раскается в своих деяньях тот,
Кто, не подумав, действовать начнет.
В глазах разумных —
дураком он станет,
Для самых близких —
чужаком он станет».
Друг разума – в почете в двух мирах,
Враг разума – терзается в цепях…
Был первым в мире создан разум наш,
Он – страж души,
трех стражей верных страж,
Те трое суть язык, глаза и уши:
Чрез них добро и зло вкушают души.
Кто в силах разуму воздать почет?
Воздам почет, но кто меня поймет?..
Иди же вслед за разумом с любовью,
Разумное не подвергай злословью.
К словам разумных ты ищи пути,
Весь мир пройди,
чтоб знанья обрести.
О том, что ты услышал, всем поведай,
С упорством корни знания исследуй:
Лишь ветви изучив на древе слов,
Дойти ты не сумеешь до основ…

Поистине блажен поэт, верящий в мудрость и разум сильных мира сего. Ведь существует легенда о жестоком конфликте между великим поэтом и султаном Махмудом (997—1030), могущественным правителем Газни, покорителем Северной Индии. Султан ему обещал якобы за каждое двустишие по золотой монете, но обманул его, заменив золото серебром. Оскорбленный поэт, который, по преданию, находился в бане, когда пришел караван с деньгами, будто бы разделил деньги на три части: одну отдал банщику, другую – людям каравана, а на третью купил прохладительные напитки. Это был вызов правителю. Султан приказал бросить поэта под ноги слону. Фирдоуси бежал из родных мест, провел много лет в скитаниях, лишь к старости вернулся в отчий дом. Трудно сказать, что здесь правда, а что вымысел. Но правители Востока по крайней мере хотя бы понимали и высоко ценили поэзию. Мы же чаще сегодня вынуждены говорить: «Все ветви изучив на древе слов, прийти к нему не побудишь ослов».

Вкушающий жизненные плоды. Миниатюра


Секретарь голштинского посольства Адам Олеарий, посетив Иран (1636–1638), сказал о той великой роли, что играет поэзия в жизни иранцев: «Что касается до стихотворства, то оно до того любимо персиянами, что, по-моему, на свете нет ни одного народа, который бы предан был ему более их. По всей стране везде есть множество стихотворцев, которые не только излагают на бумаге разного рода забавные и важные сочинения и стихи, но и произносят их, ради выручки каких-нибудь денег, на собраниях у знатных господ, на майданах, в гостиницах и на иных пирушках, и нередко великие особы приглашают к себе таких стихотворцев ради своего и гостей своих удовольствия. Шах и ханы также имеют каждый своих собственных стихотворцев, которые уже не делаются уличными, не бродят по разным местам, но сидят по домам и занимаются тем, чтобы новыми сочинениями своими доставить удовольствие только господам своим, и иногда, когда они напишут что-нибудь, исполненное мысли или забавное, получают от этих господ богатое вознаграждение». Это народ в высшей степени грамотный. В каждом городе «столько же училищ, сколько улиц», так как училища там находились в мечетях, а каждая улица должна была иметь собственную мечеть. Тот же Олеарий отмечал, что редко найдется в какой-либо части страны персиянин, «какого бы состояния он ни был, который не умел бы читать и писать».

Могилы древних царей


Воспринимать иранские порядки и государственность как идеальный образец вряд ли возможно. Как и всюду, там чувствовалась разница в положении, мироощущениях, философии знати, интеллигенции и простого народа. Последний ощущал свою приниженность и зависимость от верхов. Поэт-философ Шахид Балхи (X в.) так выразил эту пропасть между богатством и знанием:

Видно, званье и богатство – то же,
что нарцисс и роза,
И одно с другим в соседстве
никогда не расцветало.
Кто богатствами владеет,
у того на грош познаний,
Кто познаньями владеет,
у того богатства мало.

Статуэтки правителей и сановных особ


В VII веке н. э. Иран и Средняя Азия были завоеваны Арабским халифатом. Арабы стали насаждать там свои порядки. Но уже через столетие в среде культурных иранцев возникло движение, известное как шуубийа, стремившееся вернуть народу историческую память, собирая древние сказания, переводя древнеиранские книги на арабский, используя идеи, образы, мотивы «Авесты» и других зороастрийских сочинений в стихах. Сведения о древних мифах ими были объединены в специальные сборники «Шахнаме» («Книга о шахах»). Великий Саади, проживший целое столетие (начало XIII в. – 1292 г.), воздвигший в своем «Бустане» («Плодовый сад»), как он выразился, «десять башен воспитанья», писал:

Царь – дерево, а подданные – корни.
Чем крепче корни,
тем ветвям просторней.
Не утесняй ни в чем народ простой.
Народ обидев, вырвешь корень свой.
Путем добра и правды,
в божьем страхе
Иди всегда, дабы не пасть во прахе.
Любовь к добру и страх пред миром зла
С рождения природа нам дала.
Просмотров: 3788