М. А. Заборов

Введение в историографию крестовых походов (Латинская историография XI—XIII веков)

Латинские хронисты и историки о характере Первого крестового похода. Его религиозно-героическая апологетика

 

Из определения причин и целей Первого крестового похода современными хронистами и историками, естественно, вытекали их общая оценка и изображение его характера, облика его вождей и участников. По сути дела все латинские хроники конца XI — начала XII в., посвященные походу на Восток, представляют собой самую безудержную апологию этого захватнического предприятия. Оно выступает под их пером как едва ли не самая замечательная по своим грандиозным масштабам, высоким целям и в особенности, конечно, по удивительному героизму, с которым ее вели ратники христовы, война, и вообще как самое великое после воплощения Христа событие в истории.

Альберт Аахенский называет иерусалимский поход «неслыханным до этих дней и в высшей мере изумительным»73) событием. Раймунд Ажильский внушает своим читателям: «Господь был чудесно прославлен десницею Маккавея, а подвигами наших прославился еще чудеснее».74) Фульхерий Шартрский, давая предварительную оценку итогов похода, пишет в торжественно-патетическом тоне: «Кто не подивится тому, что мы, ничтожно малый народ, не только сумели оказывать сопротивление, находясь среди стольких враждебных нам государств, но и вообще [смогли] выжить? Кто и когда слыхал о чем-либо подобном?» И хронист продолжает свой апофеоз священной войне, представляя читателю войско крестоносцев как могучую силу, постоянно находившуюся под господним покровительством: «Здесь — Египет и Эфиопия, тут — Аравия, и Халдея, и Сирия, там — Ассирия и Мидия, с этой стороны — Парфия и Месопотамия, а с той — Персия и Скифия... Великое море отделяло нас от христианского мира и предавало бы нас в руки палачей, если бы этому попустительствовал бог. Но он милосердно защищал нас могучей десницей».75)

И Фульхерий Шартрский, и Роберт Монах, и Гвиберт Ножанский, и многие другие летописцы словно слагают величественный гимн в честь крестоносных деяний франков. Взятие [199] Иерусалима, увенчавшее крестоносную эпопею, Фульхерий, увлекшись риторикой, славит как одно из величайших событий в истории христианства. «О ты, столь желанное время! — восклицает он. — О время, самое памятное из всех, о событие, превосходящее все остальные!.. То было действительно достопамятное — и по праву — мгновение». Словно захлестываемый переполняющим его восторгом, Фульхерий восклицает: это великое событие, которое господь желал свершить через свой народ, «столь, полагаю, [им] возлюбленный и самый родственно-близкий и предызбранный для такого свершения, будет славиться во веки веков на языках всех народов».76) Что после сотворения мира, вопрошает наивно-благочестивый реймсский хронист Роберт, за исключением, конечно, тайны спасительного распятия, было изумительнее того, что в нынешние времена совершено в этом походе иерусалимцев? «Чем глубже кто вникает в эту материю, тем сильнее немеет его разум».77) Подчеркивающий свою историческую образованность Гвиберт Ножанский в поисках наилучшего способа воспеть крестоносные деяния франков сопоставляет их с прославленными войнами древности и отдает пальму первенства священной войне 1096—1099 гг. Историк говорит о кровавых победах Филиппа и о неистовстве Александра, ринувшегося завоевать весь Восток, упоминает войны Ксеркса (Фермопильскую битву) и войны Дария против Александра (главный источник его познания в области военной истории древнего мира — упоминаемые им произведения Помпея Трога). Анализируя войны древних, ученый аббат склонен признать, что у живших в ту пору людей «были и похвальная отвага и храбрость», однако, морализирует автор, они заслужили и другое — быть покрытыми бесславием, потому что «упрямое безрассудство, с которым они воевали, не имело иного побуждения, кроме одного только стремления владычествовать (pro sola dominandi libidine)». Совершенно иным по мотивам и характеру был крестовый поход, стоящий намного выше этих войн: «И если мы будем снова и снова всматриваться, так сказать, в потоки грязи минувшего времени, на которые взираем лишь издалека, то сможем убедиться, говоря словами некоего пошутившего государя, что наш мизинец толще всей спины наших предков, коих прославляем более, нежели это является благоразумным».78) Ибо, продолжает автор, «обратившись к войнам язычников, и к истории государств, завоеванных ценой больших ратных усилий, [увидим], что никакие их силы, ни их деяния нельзя будет [200] никоим образом сравнить с нашими, [осуществленными] милостью божьей».79) В этих сравнениях, в самой манере изложения хронистами своей основной идеи отчетливо проступают некоторые характерные черты средневековой летописной риторики, каноны которой требовали, чтобы государь, герой повествования, был всегда выше Александра, а монах — чуть ли не равным Христу: в данном случае такими героями оказываются освободители гроба господня. Но эта риторика несет вполне определенную идейную нагрузку, служит апологетике священной войны.

Продолжая свое сопоставление, историк рассуждает так: да, конечно, и в прежние века «короли, герцоги, диктаторы, консулы собирали целые рои народов, чтобы повсюду вести войны»; по их слову со всех сторон поднимались и создавались у всех племен многочисленные армии. Но воины вступали в них под влиянием страха. Не то — у крестоносцев, которые «без предводителя, без верховного начальника, по одному побуждению божьему проникли не только за рубежи родной земли, за рубежи родного государства, но и за рубежи множества стран и обитавших там разноязычных народов и от крайних пределов Британского океана пронесли свое оружие и палатки до самого центра земли».80)

Только собираясь писать свой труд, заблаговременно преисполнившись восторгом от подвигов крестоносцев, Гвиберт предупреждает читателя, что намерен рассказать «о недавней и несравненной победе в иерусалимском походе, о победе, столь достославной для всякого, кто не потерял разума, что мы не можем не восхищаться, [видя], как наше время прославилось в такой степени, в какой это не удавалось никаким прошедшим».81) А несколько далее Гвиберт снова заявляет: «Мы говорили это не единожды, а довольно часто, и не будет постыдным повторить (nec repetire piget): никогда не было совершено такого».82)

По мнению хронистов, не только священная война христиан с неверными в целом — из ряда — вон выходящее историческое событие, но даже отдельные эпизоды этой войны, отдельные битвы — это исключительные, не знающие себе подобных, навсегда [201] запечатленные в истории события. «Слава о дорилейской победе, — провозглашает Фульхерий Шартрский, — навеки разнесется (personabit perennis) с Востока на Запад».83) О степени ожесточенности одного из сражений под Антиохией Раймунд Ажильский пишет: «Этот бой продолжался от зари до вечера с такой силой, что никогда не было слыхано о [чем-либо] подобном».84) Предпоследний штурм крестоносцами Иерусалима (14 июля 1099 г.), длившийся с рассвета до ночи, вызывает восхищение этого священника, сообщающего, что «никогда, думается, не было содеяно ничего более изумительного (nusquam mirabilius aliquid gestum esse credatur)».85)

Конечно, все или почти все такого рода суждения — это тоже известный хронографический трафарет, однако в каждом случае он выражает внутренние убеждения и панегирические устремления хронистов. Прославление католическими летописцами конца XI — начала XII в. подвигов воинов, креста на Востоке образует основную канву, основную тему их повествований. Она самым непосредственным образом связана с провиденциалистским истолкованием крестоносной эпопеи. Будучи особо важным, спасительным деянием бога, начатым по его внушению, происходя при постоянном и прямом вмешательстве всевышнего, дарующего верным победы над врагами, крестовый поход, само собой, не мог рисоваться священникам и рыцарям, авторам «Иерусалимских историй» и «Историй заморских войн», иначе как великим свершением, осуществлявшимся западными народами во имя идеальных принципов, а участники и вожди похода — благородными и доблестными воинами, героически сражавшимися с неверными ради достижения высших, справедливых целей, поставленных перед своим народом господом богом. Повторяем, славословие подвигам воинства христова, воспевание героики крестовых походов, оправдание священной войны на Востоке и политики, проводившейся западными феодальными захватчиками в основанных ими государствах, — такова объективная идейно-политическая направленность католических хроник и мемуаров рассматриваемого периода, с неизбежностью вытекающая из воззрений авторов этих сочинений. Все они являются открытым или завуалированным, в одних случаях — непредумышленным, основанным на глубокой убежденности историков в правоте дела, отстаивавшегося божьими воинами, в других — искусственно, с заранее поставленными целями проводимым восхвалением крестового похода. Все хроники так или иначе проникнуты апологетической тенденцией по отношению к крестоносному предприятию и делам его участников, которые здесь всячески возвеличиваются и превозносятся. [202]

Этим определяется и изображение хронистами характера Первого крестового похода. Война за Иерусалим — религиозная, священная война. Раймунд Ажильский следующим образом формулировал такое представление, описывая ночь накануне генерального штурма Иерусалима крестоносцами, когда обе стороны наблюдали за взаимными приготовлениями к решающей схватке: «Одни, добровольцы, действовали именем бога с намерением взять город: другие, вынужденные против своей воли сопротивляться, действовали сообразно законам [вере] Магомета».86)

Поскольку поход на Восток — война ради правой веры, постольку общим для западных хронистов является и представление о его участниках как о воинах Христа (milites Christi). Таковыми они выступают — и в хрониках священников Раймунда Ажильского и Фульхерия Шартрского,87) и в хронике рыцаря Анонима,88) и в произведениях других авторов, обычно называющих ополчения крестоносцев священным воинством или воинством христовым.89)

Характерно, в частности, определение крестоносцев, которое норманн Аноним вкладывает в уста князя Боэмунда Тарентского, когда тот обращается к своим воинам с речью перед началом битвы при Дорилее: «О сеньоры и могущественнейшие воины Христа (seniores et fortissimi milites Christi!)».90) В другом случае Боэмунд, согласно Анониму, побуждая своего коннетабля Роберта побыстрее вступить в бой с турками и со всей отвагой защищать дело бога и святого гроба, призывает его действовать, как подобает храбрейшему борцу христову.91) Лотарингский каноник Альберт Аахенский также видит в участниках войны с неверными отважнейших борцов за дело Христа (fortissimi athletae Christi),92) а немецкий аббат Эккехард из Ауры — истинных учеников Христа (vere Christi discipuli).93) По Фульхерию Шартрскому, папа в клермонской речи именует их героями христовыми (Christi praecones).94) Рауль Каэнский постоянно называет крестоносцев воинами и борцами христовыми (Christi milites, athletae Christi),95) которые, сражаясь за отвоевание христианских святынь у неверных, за [203] богоугодные цели, проливали свою кровь, как он говорит, за кровь Христа.96)

Общераспространенным среди хронистов (не только у клириков, но и у светских авторов) является, далее, мнение, что крестоносцы, погибшие за Иерусалим, суть мученики господни: за свой подвиг и смерть, принятую от рук язычников, они удостаиваются небесного блаженства, уготованного прочим святым мученикам. Мы находим представление о крестоносцах-мучениках и в хронике «Антиохийские войны» Готье Канцлера,97) и в хронике священника Фульхерия Шартрского, и у рыцарей — сподвижников Боэмунда Тарентского (Анонима и Рауля Каэнского). О воинах, убитых под Никеей в июне 1097 г., Аноним пишет в таких выражениях: «И многие из наших приняли там мученичество и, радостные, отдали счастливые души богу». Точно так же, полагает он, беднейшие крестоносцы, умершие здесь от голода во имя Христа, «с торжеством носили в небесах [свои] одеяния мучеников».98) Сходная посмертная участь постигла, с его точки зрения, свыше тысячи рыцарей и пехотинцев, погибших в результате успешной вылазки турок против крестоносцев, осаждавших Антиохию зимой 1098 г. «Мы верим, что они вознеслись в небеса и получили [там] белые одеяния мученичества».99) «Счастливо приняли мученичество многие из наших, хотя бы Ансельм из Рибмонте, Гийом Пикардиец и многие другие, которых не знаю»,100) — говорит тот же хронист о воинах, убитых сарацинами во время неудачной для крестоносцев осады сирийской крепости Архи в марте — мае 1099 г. Главный герой произведения Рауля Каэнского — воинственный рубака и копьеметатель Танкред обращается к крестоносцам, запертым в Лаодикее в 1105 г., с таким ободряющим кличем: «О мученики Христа! Будьте готовы пролить за него [свою] кровь».101)

Все подобного рода представления хронистов имеют под собой одинаковую идейную подоплеку: ведь крестовый поход в глазах средневекового писателя — лишь выдающееся конкретное проявление общего содержания человеческой истории, которая есть не что иное, как история христианского спасения. Вместе с тем эта идейная подоснова благочестивых рассуждений хронистов апологетична по своей сути: за верность богу и страдания, перенесенные ради него, он удостаивает души павших высшей милостью. Смерть в бою с неверными благодетельна, [204] следовательно, ведет к главной, с христианской точки зрения, цели — к спасению. Типично, в этом отношении суждение Фульхерия Шартрского, полагавшего, что мученичество, которое принимают крестоносцы, погибая в боях с неверными, спасительно для их душ: дозволяя, чтобы турки убивали христиан, бог делает это ради их же, христиан, вернейшего спасения (ad salvationis augmentum).102)

Крестоносцы — это «народ божий» (Роберт Монах),103) «воинство господа (militia Domini)», или «воинство творца (militia Creatoris)», и даже «члены Христа (membra Christi)» (Эккехард из Ауры).104) Ими руководит одна лишь вера. Замечательно своей прямолинейностью рассуждение провансальца Раймунда Ажильского относительно применявшихся им принципов отбора материала для хроники. Приступая к повествованию, он словно недоумевает (конечно, это только риторический прием) по поводу того, с чего ему начать — с рассказа ли о вероломстве императора Алексея Комнина, или с рассказа «о позорном бегстве и внезапном отчаянии, которому предавалась рать, или с перечисления стольких предводителей, погибших в походе». В конце концов хронист отказывается от всех этих планов, ибо, поведав все это, он лишь «воздвиг бы памятник вечной скорби [крестоносцам]». Тот, кто хочет узнать это, «пусть лучше требует такого рассказа от других, нежели от нас». Есть, однако, говорит он далее, только одно «поистине достопамятное событие, умолчание о котором мы полагаем непростительным: это то, что, когда все наши размышляли, не оставить ли им лагерь, не предаться ли бегству, кинув соратников и бросив все, что [они] принесли с собою из столь дальних стран, спасительное покаяние и пост настолько укрепили их силу, что лишь сильнейший стыд охватывал их [потом] при воспоминании о прежнем отчаянии и мыслях о бегстве».105)

Изображая крестоносцев народом божьим, хронисты подчеркивают не только благочестие, но и нравственную чистоту, в частности целомудрие освободителей гроба господня. По словам Бодри Дольского, они «полностью изгоняли прочь из своих лагерных стоянок блуд и проституцию (lupanar et prostibulum omnino a castris suis procul eliminaverant) и тщательнее всего заботились о чистоте нравов (potissimum de morum honestate disceptabant); там же, где женщины и находились с мужчинами, это были либо состоявшие в супружестве, либо в законном услужении (in legali ministerio)».106) [205]

Важная черта в изображении характера крестового похода современными ему апологетически настроенными латинскими авторами заключается в том, что они стараются всячески оттенить якобы присущие воинству божьему исключительные единение и сплоченность в борьбе за высокие религиозные идеалы. «Дивными и исполненными редкостной божественности были все эти члены христовы, столь различные по языку, племени и народности, вдруг одним разом слившиеся воедино из любви к Христу»,107) — пишет Эккехард из Ауры, повествуя о сборах в поход, начавшихся после Клермонского собора. В хрониках можно встретить немало такого рода восхвалений единства крестоносцев, несмотря на свою многочисленность и разноплеменность, составлявших якобы одно целое и во всем чувствовавших себя братьями и единомышленниками. Какое бы сражение ни описывал Аноним, он везде с гордостью отмечает единодушный энтузиазм, с которым устремлялись в схватку воины креста. В первом же бою под Антиохией «наши (речь идет о лазутчиках, высланных крестоносцами. — М. З.) в общем порыве кинулись на турок и одолели их». В декабре 1097 г. 20 тысяч пехоты под командованием Боэмунда Тарентского и Роберта Фландрского отправились из-под стен Антиохии, осажденной тогда крестоносцами, добыть продовольствие. Повстречав врагов, они «единодушно устремились» на их пестрое войско и «тотчас обратили его в бегство». Крестоносцы всегда выступают uno corde et mente, uno corde et animo.108) «Хотя мы говорили на разных языках, — пишет Фульхерий Шартрский, — казалось, однако, что мы являемся братьями и близкими родичами, единодушными в любви к богу (tanquam fratres, sub dilectione Dei, et proximi, unanimes esse videbatur)». Он старается нарисовать трогательную картину взаимоотношений крестоносцев, исполненных будто бы чувства братской благожелательности друг к другу: «Если кто-либо терял свою вещь, тот, кто ее находил, старательно хранил у себя много дней, пока по расспросам не отыскивал потерявшего и не возвращал ему находку».109) Гвиберт Ножанский в свою очередь полагает достойным изумления, что в огромном ополчении выходцев из разных стран («от века никто не слыхивал подобного») «малый и великий в равной степени соглашались нести [одно и то же] ярмо под властью одного лишь господа бога, так что серв не почитал господина (за такового. — М. З.), а господин не был связан с сервом никакими иными узами, кроме как узами братства».110) Иначе говоря, общность религиозных целей, если верить Гвиберту, стерла всякие социальные [206] различия между участниками похода. «Подобных примеров, говорю я, невозможно отыскать в прошлом и, — заключает аббат свое рассуждение, — думаем, что и в будущем никогда такое не произойдет».111)

Из этой внутренней сплоченности, определявшейся будто бы глубокой преданностью крестоносцев общим религиозным идеалам, вытекала и высокая дисциплинированность, которая, как это подчеркивают хронисты, царила в крестоносных ополчениях. Воины господни «не допускали ничего необдуманного и нарушавшего порядок: недисциплинированных обуздывали (indisciplinati castigabantur), несведущих наставляли, мятежных карали (rebelles objurgabantur), невыдержанных изобличали в [их] невыдержанности».112)

Однако наиболее полно раскрывающаяся в хрониках особенность изображения характера крестового похода его католическими апологетами состоит в их стремлении самым тщательным образом выявлять героические черты крестоносцев и героические, с точки зрения хронистов, моменты священной войны, иначе говоря, — в стремлении героизировать завоевательное предприятие западноевропейского рыцарства. Воинам божьим, воодушевленным якобы одной только глубокой верой и не желающим добиться в результате заморской войны ничего, кроме освобождения святынь от поругания и избавления восточных братьев по религии от ига иноверцев, в самой высокой степени свойственны отвага, стойкость, выдержка, полное бескорыстие.

«Они готовы были скорее умереть, чем отступить», — говорит Рауль Каэнский о норманнах, двинувшихся после победы под Никеей (июнь 1097 г.) в глубь Малой Азии. Рыцарей, первыми взобравшихся на башню Антиохии (в ночь на 3 июня 1098 г.), сданную ее командиром, этот историк уподобляет по духу орлам и львам. Храбрость крестоносцев он воспевает в стихах, сравнивая воинов божьих то с гомеровскими героями (причем Танкреда ставит даже выше их), то с героями «Песни о Роланде» (графы Гуго Великий и Роберт Фландрский сражаются «словно воскресшие наяву Роланд и Оливье»).113)

Раймунд Ажильский не находит слов, чтобы воздать должное отваге рыцарей, вступивших в схватку с войском эмира Дукака Халебского под Антиохией (9 февраля 1098 г.): «Что же сказать мне об их храбрости? Они ведь так весело распевали военную песнь, будто считали грозную битву забавой (ut quasi pro ludo imminens bellum haberent)».114) Аноним восхваляет отвагу и бескорыстие воинов христовых, которые, по его словам, «предпочитали преследовать разбитых врагов, нежели гнаться за добычей (magis amabant persequi illos quam ulla spolia [207] querere)».115) Коннетабля князя Тарентского, Роберта, проявившего храбрость в одной из трудных схваток под Антиохией, он сравнивает со львом: когда крестоносцы, осаждающие Антиохию, вынуждены отступить, Роберт бросается в бой с врагом, «подобно грозному льву, который, вытерпев голод три или четыре дня, с рычанием вырвался из клетки и, в жажде крови, яростно кидается на животных, разрывая овец, разбегающихся туда и сюда. Так и Роберт ворвался в гущу турецких воинов и преследовал их столь яростно, что ленты его знамени развевались над головами турок».116)

В глазах Гвиберта Ножанского крестоносцы достойны всяческих похвал, ибо их мужество и стойкость, полагает он, вообще ни с чем в истории не сравнимы. «Попробуем перелистать, — рассуждает аббат-хронист, описывая события времени осады крестоносцев в Антиохии мосульской армией (июнь 1098 г.), — страницы истории прежних осад городов; начнем с истории древнего мира: какие сумеем мы найти народы, которые, будучи вдалеке от родной страны, так стойко и упорно противостояли стольким напастям?».117) Такого, отвечает Гвиберт, не было даже во время Троянской войны, когда на протяжении десяти лет все же заключались перемирия, при которых обе стороны чувствовали себя в безопасности и воины могли укреплять свои силы, получая в изобилии припасы по суше и по морю. А если осажденным и случалось когда-либо и где-либо претерпевать голод и переносить опасности, продолжает он, то «не удивительно, что они выносили это, стремясь к [собственной] свободе». Напротив, те, о которых он ведет свой рассказ, покинули землю «совсем не ради того, чтобы увеличить свое имущество, — они подвергались лишениям, влекомые естественным побуждением [пострадать] ради одного господа бога; они выдерживали бедствия от голода, трудностей лагерной жизни, холода и дождей — [словом], испытывали всяческие ужасы, о которых никто не услышит и не прочитает, чтобы такому от века подвергался какой-либо народ, — [и все это] для того единственно, чтобы избавить церкви господни от неслыханных надругательств».118) «Когда я думаю о них (крестоносцах. — М. З.), — говорит тот же Гвиберт Ножанский в другом месте, — по виду исполненных воинской суровости, а в душе отмеченных преобладанием мученического смирения, я прихожу к выводу, что от века ни одна армия не выказала равного постоянства в том и другом [отношениях]».119) [208]

Описание подвигов вождей и рыцарей — стержень летописных и исторических повествований о Первом крестовом походе. Предводители крестоносцев и простые воины на страницах хроник то и дело демонстрируют чудеса отваги. «Кто отважится рассказать, — восхищенно перечисляет Рауль Каэнский подвиги вождей во время битвы за Антиохию, — о силе Готфрида, мечом которого турок, рассеченный надвое, превращается из одного [человека] в двух? Кого не поразят достойные деяния Раймунда, который довольно часто один выдерживает противодействие Антиохии (saepius occurenti Antiochie solus restitit)? А копье графа Роберта Фландрского? Не нуждается ли оно одно в особом историке?»120)

Хронисты и историки не довольствуются, конечно, одними риторическими упражнениями, вроде только что приведенного пассажа и подобных ему. Они действительно рисуют историю крестового похода как непрерывную цепь героических деяний его рядовых, участников и главарей, проявляющих самые отменные рыцарские добродетели и непрестанно состязающихся друг с другом на поприще воинской брани. В героическом плане описываются не только те или иные бои, осады, атаки, наступления и отступления, взятие городов и крепостей, но и, что весьма специфично, в каждом отдельном случае детально изображаются подвиги определенного рыцаря или князя. Эти описания подчас трафаретны, но иногда — свежи и жизненны.

Некий провансальский рыцарь Пьер Роазский, находившийся в отряде из пятисот воинов, в октябре 1097 г. высланных графом Раймундом Тулузским для внезапного захвата Антиохии, отделяется близ города от остальных и «один сражается против турок, истребляя многих и энергично (valde) преследуя других».121) Это, конечно, штамп. Но вот другой эпизод, приводимый тем же автором: весь день, рассказывает он, бьется у одной из пяти антиохийских башен рыцарь Гуго Безумный из отряда Готфрида де Монте Скабиозо; сражаясь с превосходящими силами язычников, он ломает три копья одно за другим.122) Здесь — живая реальность во всей ее непосредственности.

Таких деталей немало в хронике норманнского рыцаря. Повествуя о сражении за сирийскую крепость аль-Маарру (ноябрь— декабрь 1098 г.), этот хронист внимательно фиксирует подробности военных сцен, подробности того, что именно совершили тот или иной крестоносец или группа крестоносцев. Современникам и потомкам непременно надлежит знать, что рыцарь Гийом де Монпелье бросал в турок огромные камни с осадной [136] башни, сооруженной по распоряжению графа Тулузского, что другой рыцарь — Гуфье де Латур — первым кинулся по лестнице на крепостную стену, и, хотя лестница не выдержала тяжести множества людей, он с несколькими воинами уже успел взобраться наверх; многие рыцари и пехотинцы пробуют тотчас оказать ему поддержку — они карабкаются на стену по другой, найденной ими и быстро приставленной к стене лестнице.123) Рассказывая о штурме Иерусалима 15 июля 1099 г., тот же автор особо останавливается на подвиге некоего туреньского рыцаря Летольда, который первым сумел взобраться на стену; защитники города, устрашась, отступают со всех позиций; начинается преследование. Когда развернулось последнее сражение крестоносцев с неверными — при Аскалоне (12 августа 1099 г.),— также обстоятельно изображаемое Анонимом, первым, спешит уведомить хронист, храбро кинулся на египтян граф Роберт Нормандский: «Едва только граф увидел знамя эмира с изображением золотого яблока, укрепленного на конце копья, отделанного серебром, как он яростно обрушился на врага и смертельно ранил его». В этом же бою и Танкред врезается в самую гущу вражеского войска — при виде его враг сразу же обращается в бегство.124)

Особенно насыщены такого рода описаниями произведения светских авторов — Анонима и Рауля Каэнского, но немало подобных примеров «героизирующей детализации» встречается и в рассказах клириков и монахов.

Один из выразительно звучащих мотивов апологетической героизации событий крестового похода в хрониках — прославление его вождей. Предводители крестоносцев оказываются олицетворением всех рыцарских достоинств. Самые имена их называются хронистами не иначе как с присовокуплением всевозможных украшающих и долженствующих отражать их высокие качества эпитетов: светлейший, знатнейший, могущественнейший, мудрый, чудесный, храбрый, выдающийся, достопочтенный, доблестный воин и муж совета, муж высокой души, удивительного ума, одаренный воинской доблестью, искуснейший в ратных делах, щедрый раздаватель милостыни, всегда готовый прийти на выручку христианским собратьям, отличный рыцарь, прославленный доблестью и отвагой, преданный Христу душой и телом, герой славного имени, храбрейший соревнователь отеческой доблести, муж щедрый, усердный рыцарь, смиренный и великодушный.125) Этот набор выражений, хотя и почерпнут в [210] основном в арсенале римской литературной традиции и представляет собой чистейшую риторику, явственно свидетельствует о стремлении хронистов прославить героев крестоносной эпопеи.

В глазах ее историков чуть ли не все вожди крестоносцев величайшие ратоборцы. Рисуя расположение отрядов франков в начале осады Никеи и перечисляя их военачальников, Альберт Аахенский затрудняется, кому отдать предпочтение в доблести: один — таков, что ему нет равного в бою (dispar in armis), другой — рыцарь, неодолимый в воинском искусстве (irreprehensibilis in arte bellica), третий — светлейший и непобедимейший, четвертый — славен отвагой и могуществом.126) А Рауль Каэнский, рассказывая о событиях, связанных с осадой Антиохии, еще более прямолинейно заявляет, что «особенно великие подвиги совершили князья».127)

В поисках средств прославления своих героев хронисты, следуя риторическим шаблонам, то и дело сопоставляют их либо с гомеровскими героями, либо с сильными хищниками. Рауль Каэнский уподобляет Готфрида Бульонского — по силе, ярости, одушевлению — гомеровскому Гектору; «для потомка Гвискара оказывалось легким все то, о чем не помышлял ни один из Аяксов, на что не отваживались ни Гектор, ни превозмогший его Ахилл», — пишет он (в стихах) о Танкреде. Передавая один из эпизодов борьбы за Антиохию, когда Танкред одержал верх над повстречавшимся ему турецким патрулем из трех всадников, Рауль восклицает: «В одних его [Танкреда] руках словно соединились качества быстрого коня Кастора, копья Ахилла, десницы Мелеагра, мужества Тидея, палицы Геркулеса, щита Аякса». Мужество его превосходило львиную отвагу: историк прибегает к этому сравнению довольно часто. В одном случае рассказывается, как в Иосафатской долине, близ Иерусалима, Танкред-лев одолел пятерых противников; двое из них были обращены в бегство и ускакали к городским воротам. В другом месте своего рассказа, увлекшись сопоставлением, Рауль развивает его, подводя под поэтический образ психологическое обоснование. Окапывается, Танкред, «хотя и человек, но он в то же время не человек, а лев, и притом не только по виду и взору, но главным образом потому, что у него львиное сердце».128)

Бесстрашными, многоопытными, благородными, благочестивыми [211] и великодушными оказываются под пером хронистов и прочие предводители похода. Каждый из воспеваемых ими героев — живая коллекция рыцарских доблестей, пример силы, ловкости, мужества, а также бескорыстия, самоотверженности, участия к беднякам и пр. Каждый из них, если верить писаниям этих апологетов, решает судьбы военных кампаний, каждый являет собой верх благородства, заслуги и геройство каждого — превыше заслуг и доблести всех остальных.

Все хронисты восхищаются геройскими деяниями крестоносного рыцарства независимо от того, к какой именно группе (этнической или политической) принадлежит объект их восхищения. Все они прямо и косвенно восхваляют божью рать: прямо — прибегая к открытому славословию крестоносцев, косвенно — живописуя их ратные деяния. Нередко, чтобы придать большую силу своим панегирикам, хронисты превозносят воинство христово как бы от имени третьих лиц.

Норманн Аноним, рассказывая, как жители киликийского Тарса призывали в город крестоносцев, вкладывает им в уста слова о непобедимости франков: «Поспешайте, непобедимые франки, поспешайте!»129) Примерно такова же формула обращения послов Ягысьяни, эмира антиохийского, к мосульскому атабегу Кербоге, когда они просят его об оказании поддержки против крестоносцев: это, говорят послы, «могущественнейший народ франков (gens fortissima Francorum)».130) Признавая высокие воинские качества противников крестоносцев, тот же автор приписывает туркам представление, будто сами они — франкского происхождения: иначе чем бы еще объяснить их силу и ловкость? «Кто отважится когда-либо, — вопрошает Аноним, завершая рассказ о дорилейской битве, — будучи столь мудрым, сколь и ученым, описать осмотрительность, могущество и доблести турок?.. Ведь [недаром же] они говорят, что ведут свой корень от рода франков и что, кроме франков и их [самих], нет никого, кто был бы поистине вправе именоваться прирожденными рыцарями».131) И далее, чтобы еще больше оттенить все же превосходство крестоносцев над неверными, хронист наивно рассуждает: «Скажу правду, которую никто не посмеет оспаривать: если бы они [турки] всегда веровали в Христа и пребывали в святой христианской вере и хотели бы почитать единого господа в трех лицах и сына божьего, девой рожденного... нельзя было бы отыскать никого, кто был бы равен им по храбрости и воинскому искусству... И тем не менее, — ликующе заключает хронист свое рассуждение, — милостью божьей они были побеждены нашими».132) [212]

Рауль Каэнский как бы передает собственные мысли и оценки своему герою Танкреду. Узнав (после своей переправы через Босфор), что сеньоры, оставшиеся под Константинополем (в Европе), принесли вассальную присягу императору Алексею I, герой предается осуждающим размышлениям относительно горькой участи своих соратников. В форму этих размышлений историк облекает очередной гимн доблестным крестоносцам: «Я видел благородных мужей, потомков герцогов и королей, променявших свои царства на добровольное изгнание; они направлялись как мирные люди (videram... venisse pacificos) (sic! — M. З.), и при их появлении огромные территории, государства варваров склонялись перед ними: ни море, ни земля не препятствовали им (non terram obstitisse, non pelagus)».133)

Раймунд Ажильский воспевает доблести франков устами врагов, пораженных их мужеством во время борьбы за аль-Маарру (конец 1098 г.). В лагере крестоносцев, рассказывает он, царил страшный голод, франки «с жадностью поедали даже тела врагов, валявшиеся две недели или более в городских колодцах и начавшие издавать зловоние». Происходившее «навело страх как на людей нашего войска, так и на чужеземцев». И вот как раз в это время, когда вследствие всего случившегося «многие из наших отчаялись в успехе похода, если только не прибудут франкские подкрепления», среди сарацин и турок, напротив, якобы раздавались такие речи: «Так кто же в силах устоять перед этим народом, который столь упорен и ожесточен, что его не заставили отказаться от осады Антиохии в течение целого года ни голод, ни меч, ни какие-либо опасности (non potuerit revocari ab obsidione Antiochiae fame vel gladio vel aliquibus periculis), и который кормится теперь человечиной? Такие и подобные ужасающие вещи говорили о нас язычники».134) Подтекст этого пассажа совершенно очевиден: даже враги поражены стойкостью и мужеством франков.

Впрочем, провансальский хронист славит крестоносных героев и от собственного имени — с этой целью он подчеркивает, в частности, силу сопротивления их противников в Иерусалиме. Осажденный гарнизон оборонялся до крайности: на головы крестоносцев бросали стволы деревьев, просмоленные, намазанные серой и зажженные пуки соломы, горящие деревяшки, утыканные гвоздями, с тем «чтобы пламя по крайней мере остановило тех, кого не могли сдержать ни меч, ни высокие стены, ни глубокий ров».135)

Наивысшей точки вся эта героическая апологетика крестоносной эпопеи достигает в тех местах летописных и исторических повествований, где описываются самые значительные победы [213] крестоносного воинства: такова картина победоносного штурма Антиохии в ночь со 2 на 3 июня 1098 г., особенно полно и достоверно изображаемая очевидцем событий норманном Анонимом. Взятие города он рисует как великое торжество рати христовой. Франки с помощью предателя Фируза проникают в город через башню «Двух сестер»; испуская радостный клич [«бог так хочет (Deus le volt)»], они чудесным образом вскарабкиваются на стену, быстро овладевают остальными башнями, убивая всех, кто им попадается, разбивают и таким образом открывают ворота, врываются, ликующие, в город.136) Такова же картина генерального приступа Иерусалима 15 июля 1099 г. и торжества, воцарившегося среди крестоносцев после захвата священного града, с подъемом описываемая всеми хронистами Первого похода.137) По мнению Раймунда Ажильского, «день этот прославлен навсегда, ибо это день погибели язычества и утверждения христианства».138)

Таким образом, рассмотрение латинских хроник конца XI — начала XII в. приводит к заключению, что авторы их писали как панегиристы крестового похода. Применяя распространенные в средневековой летописной риторике приемы (библейские параллели, сравнения с гомеровскими героями, обращение к образам животного эпоса и пр.), они стремились изобразить его героическим подвигом, а самих крестоносцев — одушевленными высокими идеями, бескорыстными мучениками господними, проявившими чудеса отваги, благородства, стойкости, дисциплинированности и сплоченности в священной войне.

Удалось ли, однако хронистам последовательно реализовать свои намерения? Сумели ли они до конца удержаться на апологетических позициях в изображении событий?


73) Ibid, р. 271.

74) Raim. de Aguil., p. 245.

75) Fulch. Carnot, р. 320.

76) Ibid., р. 360.

77) Rob. Mon., р. 723: ...Quod quanto studiosius quisque advertet, tanto uberius intra mentis suae dilatos recessus obstupescet.

78) Guib. Novig., p. 123: Respiciamus ergo, immo resipiscamus, ad hujus, qııas despicimus, aevi faetulentas, ut sic dixerim, faeces; et minimum digitum nostrum, patrum, quos plus aequo extollimus, nostrorum dorsis grossiorem, juxta illud fatui regis dictum, reperire poterimus.

79) Guib. Novig., р. 123: Si enim praelia gentilium et regna multo armorum labore pervasa perpendimus, nullas eorum vires, nulla prorsus exercitia nostris, per Dei gratiam, aequiparanda censebimus. О средневековом культе Александра Македонского, самого популярного в латинской хронографии античного героя, которому христианская хронография уготовала даже райское спасение», см.: J. L. Goff, La civilisation de l'Occident médieval, pp. 215-216.

80) Guib. Novig., pp. 123-124: ...qui sine domino, sine principe, solo videlicet Deo impulsore, non modo extra natalem provinciam, extra etiam originale regnum, verum quoque extra multitudinem interjacentium nationum progressi sunt atque linguarum, de extremis Oceani Britannici finibus usque ad totius terrae meditullium castrorum suorum acies produxere?

81) Guib. Novig., p. 124.

82) Ibid., p. 241.

83) Fulch. Carnot., p. 336.

84) Raim. de Aguil., p. 253.

85) Ibid., р. 299.

86) Ibid.

87) Raim. de Aguil., p. 249; Fulch. Carnot., р. 324: Dei exercitus; ibid., p. 325: pugnatores Dei.

88) Anon., pp. 166, 190: Christi milicia; ibid., p. 162: Christi milites peregrini.

89) Например, Guib. Novig., p. 225: principes sacrae militiae; ibid., p. 226: Christiana militia etc.

90) Anon., p. 44.

91) Ibid., p. 84: «Vade quam citius potes, ut vir fortis, et esto acer in adjutorium Dei Sanctique Sepulcri... Esto fortissimus athleta Christi!»

92) Alb. Aquen., p. 288.

93) Ekk. Uraug., p. 133.

94) Fulch. Carnot., p. 324.

95) Rad. Cadom., pp. 617, 620, 668.

96) Рассказывая о решающей битве крестоносцев с войском Кербоги под Антиохией 28 июня 1098 г., Рауль Каэнский так и пишет: здесь каждый крестоносец suum pro Christi sanguinem fundit (ibid., p. 667).

97) Таков в изображении этого хрониста некий рыцарь Самсон, убитый эмиром Ильгази и потому «украшенный именем мученика» (Gualt. Cancell., р. 53).

98) Anon., р. 42.

99) Ibid., р. 90.

100) Ibid., р. 188.

101) Rad. Cadom., p. 716.

102) Fulch. Carnot., p. 341.

103) По словам хрониста, Адемар де Пюи, «словно второй Моисей, взял на себя предводительство и управление народом божьим», Rob. Mon., р. 731: Ille itaque... suscepit, quasi alter Moyses, ducatum ac regimen dominici populi... Cp. Ekk, Uraug., p. 136: populus Dei.

104) Ekk. Uraug., pp. 91, 94, 118, 119.

105) Raim de Aguil., p. 238.

106) Baldr. Dol., p. 28.

107) Ekk. Uraug., pp. 94-95.

108) Anon., pp. 66, 72, 84, 92.

109) Fulch. Carnot., p. 337.

110) Guib. Novig., р. 243: ...sub solo Deo parvus et magnus par addiscerent portare jugum, ut non respectaret servus ad dominum, nec dominus nisi fraternitatem usurparet in famulum.

111) Guib. Novig., p. 243.

112) Baldr. Dol., p. 95.

113) Rad. Cadom., pp. 622, 627, 655, 695.

114) Raim. de Aguil, p. 247.

115) Anon., р. 156.

116) Ibid., р. 84. Знамя Боэмунда было алого цвета. См.: Fulch. Carnot, р. 343; Alb. Aquen., p. 405.

117) Guib. Novig., p. 199.

118) Ibid.

119) Ibid., р. 206: Dum namque considero in illis a facie militarem ferociam, ab intimis martyrii praeponderare modestiam, reor et censeo a saeculis, ullis exercitibus, parem in utraque parte non fuisse constantiam.

120) Rad. Cadom., р. 646. Говоря о боевых делах Раймунда Тулузского, историк имеет в виду схватки провансальцев с воинами осажденного антиохийского гарнизона, постоянно тревожившими крестоносцев своими вылазками.

121) Anon., р. 62.

122) Ibid., р. 136.

123) Ibid., pp. 174-176.

124) Ibid., pp. 202, 214.

125) Alb. Aquen., р. 271: clarissimus dux Godefridus; ibid., р. 299: Godefridus... vir nobilissimus; fortissimi milites ac principes clarissimi; ibid., p. 342; fortis athleta et vir consiliorum; ibid., p. 315: Boemundus... vir alti cordis et miri ingenii ac omni militari virtute in rebus bellicis optissimus; ibid., p. 332: largitor magnarum elemosynarum; ibid., p. 341: promptus ad omnia adversa christianis confratribus subvenire; Fulch. Carnot, p. 337: miles quam optimus; ibid., р. 337, note 15 (вариант): probitate et audacia valde famosus; Rad. Cadom., pp. 667-668: Rotbertus... quin mente et corpore Christi pronus in obsequium; ibid., p. 606: magni nominis heros... paterni audaciae strenuissimus aemu lator; ibid., p. 705: quoniam illum virum liberalem pecuniae, studiosum militiae, affatu humilem, magnanimitate sublimem cognoverant; Anon., р. 44: prudens Tancredus; ibid., p. 46: dux... Godefridus audax et fortis; ibid., p. 48: fortissimus miles Raimundus; acerrimus miles Flandrensis comes; ibid., p. 58: vero miles Christi fortissimus; ibid., p. 72: egregius comes; ibid., p. 167: vir venerabilis Raimundus etc. etc.

126) Alb. Aquen., p. 315.

127) Rad. Cadom., p. 646.

128) Ibid., pp. 627, 645, 686, 695.

129) Anon., р. 58.

130) Ibid., р. 110.

131) Ibid., pp. 50-62: ....Verum tamen dicunt se esse de Francorum generatine et quia nullus homo naturaliter debet esse miles nisi Franci et illi.

132) Anon., pp. 50-52.

133) Rad. Cadom., p. 614.

134) Raim. de Aguil., p. 271.

135) Ibid, р. 299.

136) Anon., р. 106.

137) Fulch. Carnot., р. 358 sq.; Willerm. Tyr., р. 351 sq. e.a.

138) Raim. de Aguil., p. 300.

Просмотров: 1442