Ян Марек

По следам султанов и раджей

Шейх под неприступной горой

 

Несмотря на то что солнце уже взошло, я совсем продрог от утренней прохлады и предпочел встать, чтобы хоть немного согреться. В купе все еще спали и было достаточно места, чтобы несколькими упражнениями разогнать кровь в закоченевшем теле и освежиться глотком чая из термоса, наполненного еще в Читоргархе.

Затем я с нетерпением стал выглядывать из окна, чтобы увидеть, когда же к нам слева присоединится главная раджастханская колея, на которой и лежит цель моего путешествия. Поезд, отрывисто сигналя, мчался через узкую мелкую лощину, переходящую в открытую равнину, усеянную красным цветущим кустарником. Хребты гор Аравали остались далеко позади, и по обе стороны железной дороги теперь поднимались лишь одинокие, но крутые холмы.

В поле уже потянулись друг за другом первые группки женщин в ярких ниспадающих до земли одеяниях. Красно-желтую симфонию красок дополнял пышный наряд больших зелено-голубых павлинов, прохаживающихся между зеленеющими всходами так важно, словно они знали, что здесь, в Раджастхане, их считают самыми святыми птицами: согласно индуистским легендам, они возили на себе богиню мудрости Сарасвати.

Между лоскутами полей бежала из Фатехпур Сикри старая императорская дорога, вдоль которой на расстоянии одного коса, равного приблизительно трем километрам, установлены каменные башенки кос-минары. Их приказал поставить здесь Акбар, часто отправлявшийся в паломничество в Аджмер, чтобы поклониться могиле известного исламского мистика шейха Муин-уд-дина Чишти.

Лучи утреннего солнца отражались от голубой поверхности озера Ана Сагар, взбирались по красноватым стенам Тарагарха («Звездной крепости») высоко на скалистую вершину, а оттуда соскальзывали по позолоченным вершинам куполов и башен, украшающих мечети, вниз, в город. Мы въехали в Аджмер.

Своим именем Аджмер обязан именно этой скалистой вершине, венчающей стратегически важную крепость. В стародавние времена ее называли Аджайа меру — «Неприступная гора». Неприступной, однако, крепость оставалась лишь до прихода мусульман, т. е. примерно до начала XI века. Она была покорена завоевателем [192] Махмудом Газневи, а после него еще многими другими мусульманскими правителями Индии. Правда, когда мусульманские армии покидали Аджмер, крепость снова переходила в руки индуистских правителей.

Город Аджмер образовался из небольшого селения, выросшего рядом с крепостью. Произошло это во время правления чауханского правителя Аджая раджи. Тогда Аджмер украсился многими красивыми постройками и дворцами и стал центром большого государства Аджая раджи. Уже в то время Аджмер играл значительную роль в политической жизни Индии. Он часто был непосредственно связан со столицей империи. Император Акбар, должным образом оценивший его стратегическое значение, присоединил Аджмер к своим провинциям в самом начале своего долгого и благотворного правления. Акбару показалось недостаточным, что крепость была завоевана и передана наместнику, он приказал построить в ней императорский дворец, который затем стал временной резиденцией императора. Его сын Джахангир также любил часто бывать в Аджмере. Здесь он даже принимал верительные грамоты из рук первого британского посла сэра Томаса Ро, которого в 1615 году направил к индийскому двору английский король Яков I. О колониальном аппетите англичан свидетельствует то, что двумя столетиями позднее, на основе соглашения с тогдашним раджей Даулат Рао Синдия, они взяли правление Аджмером в свои руки.

Поезд остановился на первой платформе большого вокзала. Выйдя из поезда, я первым делом стал искать камеру хранения, чтобы избавиться от своего скромного багажа, а потом устремился к привокзальному ресторану, чтобы утолить голод. «Столовая для плотоядных» (так дословно можно перевести эту надпись) еще была закрыта, но в вегетарианском буфете, расположенном рядом, мне любезно предложили традиционный омлет с луком и чай. Теплая еда меня немного согрела и укрепила во мне решимость за несколько часов осмотреть в Аджмере все, что может представлять какой-то интерес.

Так как в Аджмере знакомых у меня нет, я должен был позаботиться о себе сам. Я вышел на привокзальную площадь, чтобы найти какое-нибудь средство передвижения. Видимо, придется нанять тонгу, подумал я, ведь велорикш и такси в городе нет. Я сделал шаг по направлению к выстроившимся друг за другом [193] тонгам, и ко мне, словно на редкостную добычу, со всех сторон бросились извозчики. Их напор был настолько силен, что мне пришлось искать убежище в первой попавшейся тележке. Я вскочил в тонгу, а ее владелец стал лупить во все стороны кнутом, и, прежде чем я успел договориться с ним о цене, мы выехали с привокзальной площади на улицы города. Конечно, я совершил оплошность, ведь теперь мне придется заплатить столько, сколько с меня потребует извозчик.

От вокзала до озера Ана Сагар буквально рукой подать. Я решил осмотреть его в первую очередь. Романтическая легенда гласит, что это озеро было создано в XII веке чауханским правителем раджей Ана, в честь которого оно и получило свое имя — озеро Аны. Говорят, в этом месте он одержал победу над мусульманами и уничтожил здесь столько врагов, что поле боя пропиталось кровью. Чтобы очистить предместье от ужасных последствий битвы, раджа приказал построить на реке Чандре, истоки которой находятся в лесах, рядом с индуистским священным городом Пушкар, плотину, благодаря которой вся долина заполнилась святой водой, и таким образом искупил свою вину.

Так или иначе, но достоверно известно лишь то, что Великие Моголы, захватив Аджмер, нашли здесь и плотину, и большое озеро, приносящее сухому аджмерскому краю настоящую благодать. В свою очередь, мусульмане укрепили плотину озера, обложили его камнем и на левом берегу построили мраморную балюстраду со смотровыми павильончиками и местами для отдыха паломников.

Мартовское солнышко стало припекать, и я с удовольствием отправился на прогулку по набережной. Порывы восточного ветра приносили запах загнивающей ряски и шелест тростника. То тут, то там из тростника вылетала, грузно хлопая крыльями, белая цапля. Она тут же планировала на воду, чтобы успеть полакомиться рыбкой до того, как ее схватит стремглав падающий морской орел, гнездящийся на голых ветвях могучего дуба. Говорят, иногда здесь можно увидеть и бакланов, и других редких водоплавающих птиц, останавливающихся во время перелета. Вот только фламинго уже увидеть не дано, хотя еще император Шах-Джахан любовался красотой их розовых перьев.

Полированный мрамор отражал стрелы солнечных лучей настолько резко, что у меня появилась резь в [194] глазах. Чтобы дать им немного отдохнуть, я перевел взгляд на зелень и сошел на несколько ступенек вниз к геометрическим рисункам могольского сада с возвышенным названием Даулат багх («Парк богатства»). Канавки с кристально чистой водой пересекали небольшие клумбы с цветущими розами, углы которых ограничены хрупкими кипарисами. Вода в канавках журчала здесь так же игриво, как и во времена императора Шах-Джахана. Сегодня, однако, Даулат багх приносит радость не маленькой горстке избранных, он стал любимым местом отдыха всех жителей города.

Такой же парк пришелся бы к месту и в другой части города, в первую очередь там, где в беднейшем квартале у подножия горы Тарагарх возвышаются стены одной из самых больших мечетей в Индии. Первоначально там стоял джайнский монастырь, но во время нападения на Аджмер Мухаммеда Гури в конце XII в. он был разрушен. Наместником Мухаммеда Гури в Индии стал Кутб-уд-дин Айбек. В 1206 году он вступил на престол и стал первым правителем Делийского султаната. Кутб-уд-дин Айбек умер в 1210 году, после того как упал с коня во время игры в чауган (поло). За время своего короткого правления первый делийский султан мало что успел сделать для расширения границ своего государства, но две выстроенные им мечети — одна в Дели, другая в Аджмере — свидетельствуют, по словам историков, о его приверженности к исламу и любви к искусству.

Во время перестройки джайнского монастыря в Аджмере Кутб-уд-дин Айбек приказал пристроить к колонному залу высокий массивный фасад с семью остроконечными арками, благодаря чему строение приобрело вид мусульманской мечети, не потеряв при этом гармоничной простоты первоначальной постройки. О невиданной быстроте, с какой работали султанские мастера в Аджмере, вспоминали так долго, что из разговоров возникла легенда о таинственных силах, создавших мечеть за неполных три дня. После того как какой-то кающийся грешник построил здесь келью, мечеть стали называть не иначе как Архаи дин ка джхонпра («Обитель двух с половиной дней»). Обыватели твердо верят, что мечеть построили добрые джинны с помощью ангелов и дьяволов. Может быть, поэтому ее никто не посещает. Высокие фасадные арки мечети не оглашаются эхом молитв по пятницам, а рельефные ленты цветистых арабских [195] надписей тщетно разматываются от одной стойки к другой, чтобы напомнить верующим вечные истины Корана.

Люди избегают мечеть Кутб-уд-дина, наверно, еще и потому, что она выглядит настолько строгой и величественной, что, кажется, не может быть делом рук простых смертных. Верующие предпочитают посещать более простую, но во многом более уютную святыню, выросшую у могилы одного из самых известных мистиков исламской Индии — шейха Муин-уд-дина Чишти. Ведь шейх был таким же человеком, как и они, и лишь благодаря своей исключительной духовной силе и способности сосредоточиться он смог добиться особой милости божьей и теперь защищает их интересы перед самим Аллахом.

Исламский мистицизм, или суфизм (от арабского слова суф — «грубая шерсть», из которой мистики-аскеты ткали одежду), образовался уже во втором столетии существования ислама. Суфизм проповедовал необходимость чувственного слияния с божеством и подчеркивал скорее любовь к Аллаху, нежели страх перед ним, скорее искреннюю личную преданность богу, нежели поверхностное соблюдение религиозных предписаний. Основа суфизма была заложена в народном движении, направленном против окостеневших догматов официального ислама, поддерживавшего господство духовенства и сильных мира сего. Движение ширилось, как лавина, главным образом благодаря тому, что приверженцы суфизма не искали лишь чистой связи с богом, а прежде всего выступали за справедливый порядок уже на этом свете.

Последователи суфизма верили, что никто не может достигнуть спасения и полного соединения с Аллахом без помощи духовного вождя муршида, который, в свою очередь, обладает достаточной духовной силой, чтобы помогать своему ученику — муриду. Муршидам, или пирам, то есть старцам, часто приписывали сверхъестественные способности, как и христианским святым. Когда муршид умирал, его почитали как настоящего святого, а его могила становилась общепризнанной святыней. Место муршида занимал его сын или самый способный из учеников. Ученик, достигавший высшей ступени знаний, мог идти в мир проповедовать тарику — другими словами, мистический путь своего учителя, и привлекать к нему новых последователей. Таким [196] образом, в Иране и в Индии постепенно создалась целая сеть суфийских монашеских братств.

Из прямых потомков или духовных преемников большинства святых, главным образом миссионеров, обращавших широкие массы в свою веру, образовались своего рода династии святых. Муршиды, как правило, наследовали не только мистические идеи своих предшественников, но и их имущество. За это каждый из них должен был развивать учение основателя ордена и заботиться о его гробнице, которую называли даргах (от персидского слова дар — «дверь» и гах — «место»).

Аджмер может похвастаться самым знаменитым во всей мусульманской Индии даргахом. В нем покоится основатель индийской ветви суфийского ордена Чиштия шейх Муин-уд-дин (1142—1236). Уже сама почетная приставка к его имени Афтаби Мулк-и Хинд («Солнце Индийской империи») дает представление о его принадлежности к самым выдающимся индийским святым. Муин-уд-дин родился в иранском Систане, много путешествовал по тогдашнему мусульманскому миру и на переломе столетий обосновался в Индии, чтобы проповедовать здесь мусульманскую веру. Он выбрал Аджмер потому, что близость к нему центра индуистского паломничества Пушкар давала возможность обращать в ислам именно этих, самых твердых, раджпутанских индусов. Легенды о чудодейственной силе Муин-уд-дина быстро разнеслись по всему краю, а после его смерти они привлекали к его гробнице паломников со всей Индии. Годовщина его смерти до настоящего времени отмечается помпезным храмовым праздником урс — «обручение», «соединение святой души с богом». Этот праздник проводится с первого по шестой день мусульманского месяца раджаб. В это время Аджмер посещают сотни тысяч паломников, не только мусульман, но и индусов.

Несмотря на то что раджаб наступит почти через месяц, я с большим трудом пробирался сквозь толпы почитателей святого, направлявшихся по узенькой улочке к башне мавзолея. Ветхие глиняные и кирпичные домики бедных мусульман с обеих сторон жались вдоль стен священного даргаха, словно желая найти у них защиту. Кто бы мог подумать, что в этот захолустный городишко совершали паломничество всесильные императоры, здесь они молили защитника мусульманской Индии принести им успех и счастье, и тут же, в Аджмере, рождались могольские принцы и принцессы. [197]

Я прошел высокой входной башней и оказался на широком дворе. Здесь мне сразу же бросились в глаза два огромных железных котла, установленные на круглом ступенчатом каменном основании, под которым был скрыт могучий очаг. Верхняя ступень образует около края котлов узкую галерею. По ней, говорят, ходит повар с длинной деревянной мешалкой — половником и помешивает содержимое котлов.

Сначала я подумал, что в котле варят пищу для паломников, однако один из хранителей гробницы рассеял мое заблуждение.

— Есть у нас такой обычай, — объяснил он. — Богатый мусульманин во время своего первого посещения даргаха дает деньги на приготовление рисовой каши с маслом и сахаром. Для вкуса в нее добавляют еще миндаль, изюм и специи. Когда каша готова, ее распределяют большими половниками между семьями потомков святого, которые живут в квартале Индаркот. Они обладают правом проводить особый обряд, который называется «опустошение котла». К сожалению, при этом они нередко ведут себя не так достойно, как бы им следовало и как заслуживала бы того память шейха. Они опустошают котел с такой воинственностью, что нередко получают больше синяков и шишек, чем каши.

Справа от котлов видна мечеть, построенная императором Акбаром, а за ней, во внутреннем дворике, небольшая, но очень красивая молельня из мрамора с одиннадцатью резными сводами, возведенная императором Шах-Джаханом. В центре другого двора скрывается сама макбара — гробница — кубическое строение из белого мрамора, увенчанное позолоченным куполом. Над одним из входов возвышается серебряный свод, крылья входных дверей также выложены искусно выгравированными плитками из чистого серебра. Небольшие боковые двери покрыты огромным количеством подков. Их прибили торговцы лошадьми в знак благодарности святому за его благословение и за возможность заключать выгодные торговые сделки во время ежегодного храмового праздника, сопровождающегося лошадиными и верблюжьими ярмарками.

У первой мраморной ступени я снял ботинки, а затем вошел в мавзолей. Внутри он так же прост и строг, как и снаружи. На каменных перилах я разжег ароматическую палочку и, в соответствии с индийской традицией, кинул горсть розовых лепестков на саркофаг, покрытый [198] вышитой зеленой парчой. Когда минутой позже я покидал святое место и в тазике для ритуальных омовений охлаждал ступни ног, обожженные во время хождения по накаленным полуденным солнцем мраморным плитам, один из муридов повесил мне на шею венок из роз. Он заверил, что цветы от соприкосновения со священным гробом приняли долю сверхъестественной силы духовного вождя и теперь будут охранять меня от злых духов.

Я направился к огороженному мраморным кружевом уголку двора, но храмовой служитель преградил мне путь. Оказывается, там под простым могильным холмиком покоится прах дочери святого Хафизы, а рядом — дочери императора Шах-Джахана. Так как при жизни они скрывались от внешнего мира, как это и подобает хорошо воспитанным мусульманкам, то и после смерти их покой не смеет тревожить никто.

Я перешел к осмотру других построек. Все они отличались простотой, однако устроены так, чтобы наилучшим образом служить толпам паломников, приходящих сюда за святым благословением. По всему периметру двора протянулись вместительные мусафирханы — своего рода общежития для тысяч людей. К ним прилегает маризхана — больница с аптекой (аптека оборудована в соответствии с исламской системой врачевания). В южном конце двора зияла глубокая джхалра — вытесанный в скале резервуар для воды, к которому вели отвесные ряды ступеней неодинаковой высоты.

Удлинившиеся тени напомнили мне, что полдень миновал и наступило время подумать о возвращении. Готовый к отправлению джайпурский автобус уже стоял на стоянке. Свободных мест для сидения в автобусе уже не было, но огромная сила бакшиша и адекватная ей помощь кондуктора втиснули меня на край переднего сиденья — и вот мы в пути.

Начало его не предвещало ничего необычного. Солнце понемногу клонилось к западу, жара спадала. Однако только я успел подумать, что мы доберемся до места по расписанию, как двигатель ужасно заскрежетал и автобус, подергиваясь, остановился. После нескольких минут напрасного ожидания пассажиры вышли из автобуса и присели на корточки на краю дороги.

Шофер копался в моторе, однако все его старания были обречены, кажется, на неудачу. Наконец он сдался, закрыл капот и закурил. [199]

— Что будем делать? — спросил я его.

Мы оказались на полпути до Джайпура, а вечерние сумерки неотвратимо надвигались.

— Что делать? Будем ждать, — обронил шофер между двумя глубокими затяжками и направился под дерево, под которым он вместе с пассажирами удобно устроился на корточках. Время от времени возле нашего автобуса притормаживал какой-нибудь грузовик, оттуда выходил шофер, подходил посмотреть, в чем дело, и, убедившись, что помочь не в силах, махал рукой и отправлялся дальше. Лишь часа через два около нас остановился автобус аджмерской компании. К счастью, он был не переполнен, и, помогая друг другу, мы кое-как втиснулись в него. Поломанную колымагу взяли на буксир и черепашьим шагом поволокли в Джайпур.

Под покровом ночи я размышлял над, тем, что суфизм, наряду с неоспоримыми положительными моментами, принес в индийский ислам также немало отрицательных и пагубных черт. Так как учение суфизма не смогло изменить существующее положение вещей в этом мире, оно стало проповедовать его непостоянность и временность. Отсюда был один шаг к убеждению о предопределенности судьбы человека и неизменности окружающего мира. Естественно, что такие воззрения вели к пассивному отношению к окружающей жизни. Верующие переставали к чему-либо стремиться и удовлетворялись существующим положением. Идеи суфизма находили плодородную почву также и в индуистских реформистских движениях, попадавших под его влияние и небезопасно ширившихся в различных слоях индийского общества. До настоящего времени суфизм тормозит инициативу отдельных людей и существенно мешает там, где особенно необходимы энергия и энтузиазм масс.

Ночная поездка затянулась, казалось, до бесконечности. К счастью, в первом же городишке мы избавились от вышедшего из строя автобуса и предоставили его вместе с шофером их судьбе. После этого наш новый автобус поехал как-то веселее, и все же в Джайпур мы прибыли далеко за полночь. Однако я не заметил, чтобы пассажиры были как-то уж очень расстроены этим обстоятельством. Они радовались, что вообще добрались до города.

— Вот мы и на месте, — облегченно вздохнул мой сосед, старый мусульманин. — Слава Аллаху, с нами ничего не случилось.


Просмотров: 2023