Валерий Гуляев

Шумер. Вавилон. Ассирия: 5000 лет истории

Судьба человека (жизнь и смерть в представлениях древних шумеров)

 

   Кто же определял судьбы людей? Ответить на этот вопрос, как и на многие другие вопросы, связанные с религиозными верованиями шумеров, чрезвычайно трудно, тем более что мифология этого народа пока еще недостаточно хорошо изучена и многие выводы получены путем умозаключений. Ясно одно: у шумерских богов, в особенности у верховных, было слишком много обязанностей, чтобы они могли еще заниматься судьбами отдельных людей. Каждый человек имел своего бога-покровителя, который являлся посредником между ним и главными богами. Сохранялась, если можно так выразиться, «служебная иерархия».



   Илл. 81. Нергал, повелитель Подземного царства, дает указания демону по поводу наказания грешников. Прорисовка оттиска цилиндрической печати. Старовавилонский период





   Илл. 82. Богиня Эрешкигаль в зооморфном виде. Прорисовка с глиняной таблички. Аккадский период



   Не каждый человек мог обратиться непосредственно к таким богам, как Ан, Энлиль, Энки, Инанна, Уту, Нанше. Такую возможность имели только правители, цари-жрецы и, вероятно, высшие чиновники. Выслушав просьбу своего подопечного, бог-покровитель передавал ее богу, в чью компетенцию входило разрешение того или иного вопроса. Но и боги-покровители не могли изменить того, что было предначертано человеку. После долгих споров историки и лингвисты пришли к мнению: судьбу человека определяли не сами боги. Судьба, точнее, сущность или нечто «детерминирующее предначертание» у шумеров называли «намтар»; так же звучало имя демона смерти – Намтар. Возможно, это он, как в греческой мифологии мойры, выносил решение о смерти человека, которого не могли отменить даже боги.

   Среди шумерских притч есть несколько произведений, в которых речь идет о Намтаре, демоне смерти, или о намтар, предопределении. Торкильд Якобсон отнесся к этим притчам как к единому целому и исходя из этого перевел и интерпретировал их как одну притчу, названную им «Бедняк и его судьба». Интерпретация Якобсона оказалась чрезвычайно интересной, тем более что она дала возможность глубже проникнуть в фаталистическую концепцию судьбы и лучше понять представление шумеров о предназначении как о высшей и неотвратимой силе. Текст притчи не вполне ясен, вокруг него ведутся лингвистические споры, но познакомиться с переводом этого необычайно ценного документа, бросающего свет на религиозные воззрения шумеров и многие другие вопросы, безусловно, стоит:

 

Что определило мою судьбу, скажу – [хотя] только

презрительными словами;

Ту [которая сказала их], я заставлю появиться —

[хотя] только там, где может пребывать дух;

Что определило мою судьбу, скажу соседке:

Это она [моя мать] подставила меня под [действие]

презрительных слов;

На зародыш [человека] смотрела, в который [таким образом]

проникла моя судьба;

В несчастный день я был рожден;

Что определило мою судьбу, она сказала: она отказалась

быть моей матерью!

Познание…

Соседка, которая вошла в дом, чтобы [помочь] моей матери,

Она перенесла меня в жизнь, умастила меня.

Как говорится, я человек, который стал подкидышем

еще до того, как была определена его судьба;

«Я опытный казначей, позволь тебе служить», – сказала она мне.

Как говорится, я человек, который стал рабом (?)

еще до того, как была определена его судьба;

«Я опытна в денежных и имущественных делах, позволь мне

тебе служить», – сказала она мне.

Судьба – это зверь, всегда готовый укусить.

Как грязная одежда, она прилипает [говоря]:

«Кто бы ни был мой господин, пусть знает:

Судьба подобна той одежде [что на него надета],

пеленает плотно среди пустыни.

Судьба – это [также] бешеный вихрь, несущийся над страной,

Судьба – это пес, следующий за ним по пятам».

 

   Это трудный, усложненный текст, да и интерпретация, предложенная Т. Якобсоном, далеко не однозначна. Прежде всего обращают на себя внимание страх и ненависть по отношению к предопределению, хотя страх перед божеством (как-никак Намтар – один из богов «страны, откуда нет возврата») не мешает употреблять «презрительные слова»: судьба сравнивается с псом, с грязной одеждой. Против судьбы нельзя бунтовать, но бранить ее и осыпать проклятиями можно. Эпитеты и сравнения в этой поэме напоминают те, что использовались по адресу злых демонов. Это и не удивительно. Намтар считался демоном, притом одним из самых жестоких, ведь он нес смерть.

   Шумеры, вавилоняне и ассирийцы взирали на своих богов так, как слуги взирают на своих добрых хозяев: со смирением и страхом, но также с восхищением и любовью.

   И для царей, и для общинников повиновение божественным приказам было величайшим из всех качеств, точно так же как служба богам была наиболее важной обязанностью. В то время как проведение различных празднеств и отправление сложных ритуалов культа были задачей жрецов, долгом каждого гражданина было посылать дары в храмы, присутствовать на главных религиозных церемониях, заботиться об умерших, молиться и получать наказания за грехи, а также соблюдать бесчисленные правила и табу, которые сопровождали почти каждый момент его жизни.

   Благоразумный человек «боялся богов» и скрупулезно следовал их предписаниям. Сделать что-либо неугодное богам было не только глупо, но и греховно, а грех – как знает каждый – приносит на голову человека самые страшные наказания. Однако было бы неверно думать, что месопотамская религия – это чисто формальное дело, когда гимны и молитвы скрывают самые деликатные чувства и подавляют глубинные эмоции. Месопотамцы доверяли своим богам; они полагались на них, как дети полагаются на своих родителей; они разговаривали с ними, как со своими «истинными отцами и матерями», которые могли обижаться и наказывать, но которые могли также успокаивать и прощать.

   Приношения, жертвы и соблюдение религиозных предписаний – это не все, чего требовали месопотамские боги от своих поклонников. Милость богов доставалась тем, кто вел «добропорядочную жизнь», кто был хорошим родителем, хорошим соседом, хорошим гражданином и кто демонстрировал свои добродетели – доброту и сострадание, правдивость и искренность, справедливость, уважение к закону и установленному порядку.

   В качестве награды за благочестие и хорошее поведение боги оказывали человеку помощь и защищали от опасности, даровали доброе здоровье, почетное положение в обществе, богатство, многочисленных детей, долгую жизнь, счастье.

   Но только боги были бессмертными. Для людей смерть была неотвратимой, и это следовало понимать и принимать:

 

Только боги живут вечно под солнцем,

Что же касается людей, то их дни сочтены…

 

   Что же происходило с человеком после смерти? Тысячи могил с погребальным инвентарем подтверждают существование веры в загробную жизнь, где мертвые несли с собой некоторые свои вещи и получали пищу и воду от живых. Но детали месопотамской эсхатологии, которые мы можем извлечь из мифа «Сошествие Инанны в Подземный мир» или шумерского цикла о Гильгамеше, являются очень скудными и часто противоречивыми.

   «Страна, откуда нет возврата» была обширным пространством где-то под землей, с огромным дворцом, где царствовали Эрешкигаль, шумерская Персефона, и ее муж Нергал, бог войны и чумы, окруженные рядом ужасных демонов и стражей. Чтобы достичь этого дворца, души умерших должны были пересечь реку с помощью лодки и снять свои одежды. Впоследствии люди вели тоскливую и жалкую жизнь в месте,

 

Где пыль их пища, глина их питание;

Где они не видят света и живут в темноте,

Где они одеты как птицы в одежды из перьев,

Где над дверью и засовом лежит пыль.

 

   Однако мы знаем из других источников, что солнце освещало Подземный мир на своем пути вокруг земли и что бог Солнца У ту вершил суд над мертвыми; так что не со всеми из них поступали с одинаковой строгостью. Видимо, шумерская идея об аде была так же неопределенна, как и наша.



   Илл. 83. Жрец или герой, приближающийся к алтарю с цветами лотоса в руках.

   Форт Шаласара, Ассирия



   Однако смерть была не единственной заботой месопотамцев. Они имели, как и мы, свою долю болезней, бедности, разочарования и печали, и, подобно нам, они удивлялись: как могло все это случиться, если боги управляют миром? Как могло Зло преобладать над Добром?..

   Долина Тигра и Евфрата всегда была местом бурных и неожиданных изменений. Те же самые реки, которые приносили жизнь, могли также принести и беду. Зимы могли быть слишком холодными или без дождей, летние ветры слишком сухими для финиковых пальм. Грозовой ливень мог в один момент превратить сухую и пыльную равнину в море грязи, и в один «прекрасный» день песчаная буря могла внезапно закрыть небо и произвести всеобщее опустошение. Сталкиваясь с этими проявлениями сверхъестественных сил, древний месопотамец чувствовал себя жалким и беспомощным. Он был охвачен беспокойством и страхом. Ему казалось, что ни в чем вокруг нет стабильности. Нет уверенности в завтрашнем дне. Его собственная жизнь, жизнь его семьи, урожай с его полей и садов, поголовье скота, сезонные циклы природы и, фактически, само существование вселенной, – все находились в постоянной опасности. И единственным спасением для человека было обращение к помощи богов. Поэтому каждую весну во многих городах Месопотамии (и особенно в Вавилоне) производилась торжественная и пышная церемония акиту, или новогодний праздник, сочетавший в себе священный брак богов, великую драму Сотворения мира и ежегодное утверждение царской власти. Праздник достигал своей кульминации в момент сбора всех богов, которые торжественно «объявляли всем людям их судьбы». Только после этого царь мог опять сесть на свой трон, пастух вернуться к своему стаду, а земледелец – к своему полю. Только тогда месопотамец получал небесное подтверждение свыше: мир будет существовать еще один год.

   Мир в течение года описывает круг и «возвращается на свое место», то есть восстанавливается в прежнем целостном облике. «Возвращение на свое место» означает в шумеро-вавилонской культуре комплексное обновление мира.

   Итак, по представлениям шумеров, каждый человек появляется на свет для работы на богов. На протяжении всей жизни он должен отдавать им часть своего урожая и скота, воевать за их храмы, услаждать их слух хвалебными песнопениями и тем самым оправдывать свое высшее предназначение в обитаемом мире. При рождении ребенку давали в руки предмет, магически закреплявший его половую идентификацию: мальчик получал в руки палку, девочка – веретено. После этого младенец обретал имя и «судьбу людей» (нам-лу-улу). В состав имени человека обязательно должно было входить имя божества, охранявшего здоровье и жизнь людей. Чаще всего это было имя или городского бога, или божества-покровителя семьи. В понятие «судьба людей» входит весь процесс жизни – от младенчества до старости. Каждый возраст отличается особым мироощущением и занимает определенное место в обществе. Ребенок должен беспрекословно подчиняться воле родителей и выполнять их приказы так же усердно, как взрослые выполняют повеления богов.



   Илл. 84. Поклонение Мардуку и Иштар.

   Оттиск с ассирийской печати



   Юноша должен пройти обряд инициации, после которого он покидает родительскую семью и становится воином. Молодые люди, не имевшие своей семьи, служили основной воинской силой в походах шумерских царей, они же входили в состав городского ополчения и имели голос в народном собрании. Вернувшись из похода с богатой добычей, человек обзаводился семьей, строил дом и получал статус взрослого (лг/ – «человек»). Он овладевает ремеслом, занимает определенное положение в обществе, характер его делается все более спокойным, а разум вбирает мудрость предков. И в четвертом возрасте – старческом (аб-ба — «старик») – человек является носителей традиции, ее преданий, ее норм и идеалов. Он уважаем в народном собрании, у него множество детей и внуков, большое хозяйство, и он вполне может рассчитывать на обильные жертвы после смерти. Такова судьба большинства жителей Шумера, усердно выполнявших свой долг перед жизнью и не имевших ни «судьбы царя», ни «судьбы писца».

   Но наступало время умирать. Люди в условиях жаркого климата Месопотамии жили мало (в среднем 40–50 лет), а медицинские знания шумеров были не так высоки, как у древних египтян. Лечили сложным набором трав, а чаще всего – магическими заклинаниями и заговорами. Смерть человека становилась событием для всей общины. Покойнику воздавались почести и приносились жертвы, а его родные должны были в знак великой скорби рвать на себе волосы, раздирать ногтями тело и рыдать в голос.

   Перед погребением покойнику клали немного серебра, которое он должен был отдать в качестве платы за перевоз через «Реку смерти» «человеку с того берега» – шумерскому Харону. Захоронение происходило или во внутреннем («культовом») дворике дома, или на кладбище, находившемся на краю города. Благополучно переправившись «на тот берег», человек через семь ворот попадал в обитель Подземного мира – большую темную пещеру, где не было ни пищи, ни питья, а только глина и мутная вода. Дальше начинались его загробные мучения. Если покойник имел благочестивых детей, то он мог рассчитывать на постоянные приношения и жертвы. Если же он был бездетен или забыт своими потомками, ему доставалась незавидная участь: не дождавшись от родных внимания, он выходил из-под земли и бродил по свету в образе голодного и злобного духа, приносившего большой вред всем встреченным им людям.

В погоне за бессмертием
   Страх смерти, боязнь неизбежного перехода в «страну, откуда нет возврата», где, как рассказал Гильгамешу дух Энкиду, тень умершего, о которой некому позаботиться, «из горшков объедки, хлебные крошки, что на улице брошены, ест», – все это рождало не только смирение и покорность, но и протест, тоску

   об иной, лучшей и более достойной человека участи. Шумеры понимали, отмечает М. Белицкий, что вечная жизнь, являющаяся уделом одних только богов, недостижима для простых смертных, и все же мечтали о бессмертии. Эта мечта, кощунственная и святотатственная, тем не менее четко и смело сформулированная, увековечена в ряде произведений шумерской литературы. Одно из них – миф о потопе, повествующий, в частности, о Зиусудре, которому боги даровали бессмертие. О вечной жизни мечтал любимый герой шумерских поэтов – избранник богов Гильгамеш. Хотя обнаруженные до настоящего времени шумерские литературные произведения, героем которых является этот легендарный правитель Урука, не содержат всех тем и сюжетных линий вавилонского «Эпоса о Гильгамеше», ученые убеждены, что основные мотивы этого эпоса, записанного на аккадском языке уже после падения Шумера, восходят к древнейшим мифам. Большая часть сказаний о Гильгамеше зародилась в Шумере. Поэтому мы, несмотря на отсутствие идентичного шумерского текста, приведем те фрагменты из аккадского эпоса, в которых нашла выражение тоска Гильгамеша о бессмертии.



   Илл. 85. Божество в образе человеко-быка с пальмой.

   Фрагмент рельефа из Суз. XIII в. до н. э.



   Когда умер верный друг и слуга Гильгамеша храбрый Энкиду, правителем Урука овладела глубокая скорбь:

 

Младший брат мой, гонитель онагров горных,

пантер пустыни.

С кем мы всех побеждали, поднимались в горы!

Что за сон теперь овладел тобою…

Стал ты темен и меня не слышишь!

 

   Печаль и тоска не дают Гильгамешу покоя, и он решает отправиться в далекое путешествие через неприступные горы и «воды смерти», чтобы дойти до того места, где находится Утнапиштим (шумеро-аккадский Зиусудра). Этот правитель Шуруппака, которого боги одарили бессмертием, может помочь Гильгамешу, он может открыть ему тайну вечной жизни. Бесстрашный герой преодолевает горы и широкие долины, сражается с дикими зверями, страдает от голода и жажды. И вот, вконец измученный, он достигает «первозданного моря», переплывает «воды смерти» и предстает перед Утнапиштимом. Своим видом он совсем не похож на героя: исхудавший, изнуренный, одетый в звериные шкуры, грязный, с падающими на плечи спутанными волосами и растрепанной бородой, он напоминает жалкого нищего.

   Все то время, пока он шел к Утнапиштиму, Гильгамеш размышлял о бессмертии. Пересекая равнину, он восклицал: «И сам я не так ли умру, как Энкиду?» Несмотря ни на что, надежда поддерживает его, он не может смириться:

 

Как же смолчу я, как успокоюсь?

Друг мой любимый стал землею!

Энкиду, друг мой любимый, стал землею!

Так же как он, и я не лягу ль,

Чтоб не встать во веки веков?

 

   И вот Гильгамеш предстал перед Утнапиштимом. Утнапиштим рассказал ему о потопе и о том, как боги даровали ему и его жене бессмертие. Но чтобы сделать то же самое для Гильгамеша, нужно получить согласие всех до одного богов шумерского «Олимпа», что вряд ли возможно:

 

Ты, Гильгамеш, – увещевает он героя, – исполнен тоскою,

Плоть богов и людей в своем теле таится:

Как отец и мать тебя создали, такова твоя доля…

Ярая смерть не щадит человека:

Разве навеки мы строим домы?

Разве навеки мы ставим печати?

Разве навеки делятся братья?

Разве навеки ненависть в людях?

Разве навеки река несет полные воды?..

Взора, что вынес бы взоры Солнца,

С давних времен еще не бывало:

Спящий и мертвый друг с другом схожи —

Не смерти ли образ они являют?

Человек ли владыка? Когда близок он к смерти,

Ануннаки сбираются, великие боги,

Мамет, создавшая судьбы, судьбу вместе с ними судит:

Они определили смерть и жизнь,

Смерти дня они ведать не дали…

 

   Властитель Урука понял, что у него нет никакой надежды получить бессмертие и стал собираться в обратный путь. Однако за Гильгамеша вступилась жена Утнапиштима. Поддавшись ее уговорам и просьбам, Утнапиштим рассказал герою о том, где и как можно достать со дна морской пучины «растение жизни». Гильгамеш тут же отправляется за «травой жизни». Он ныряет глубоко в морскую пучину и достает чудесное растение. И все же решение богов непреложно: никто из смертных не будет жить вечно. Напрасно радовался Гильгамеш на обратном пути в Урук: боги следили за ним и в тот момент, когда он купался в речке, подосланная ими змея схватила и унесла «траву жизни».

Просмотров: 5603