Дональд Харден

Финикийцы. Основатели Карфагена

Глава 8. Язык, шрифт, тексты

 

Финикийцы, где бы они ни жили, твердо придерживались собственного языка и шрифта, хотя с течением времени на разных занятых ими территориях диалекты изменялись. Появлялись также и небольшие изменения в начертании букв. Вероятно, было бы слишком опрометчиво категорически заявлять о «новизне» буквенных форм на надгробных надписях, поскольку для подобного утверждения слишком мало материала. Сохранилось всего несколько образцов рукописных текстов, главным образом на глиняных черепках. Эти буквенные формы, возможно, существовали задолго до рассматриваемого нами периода. Некоторые ученые вполне обоснованно предполагают, что в Северной Африке и некоторых других областях формы неопунических букв начиная с I века до н. э. хотя бы частично произошли от давно укоренившейся скорописи.


Как ни странно, пунический язык исчез в метрополии раньше, чем в западных колониях, уступив место в эллинистические времена арамейскому и греческому. Неопунические надписи встречаются вплоть до III века н. э. и первоотцы (христианские писатели I – V веков н. э.), в частности святой Августин, отмечают, что этот язык, во всяком случае местный говор, сохранился в Северной Африке до их времен наряду с официальным языком, латинским, и население все еще считало себя ханаанеями. На Сардинии, отсталой области во все времена, язык сохранялся так же долго, как и, вероятно, на Мальте. В «Деяниях апостолов» народ Мальты назван «варварским», то есть мальтийцы говорили не на греческом и не на латинском, а, должно быть, на финикийском диалекте. Даже в современном мальтийском языке можно заметить некоторые финикийские элементы, хотя считается, что мальтийский язык основывается в основном на арабском. Однако на западе после римских завоеваний в бизнесе, торговле и письменных документах господствующим языком стал латинский.


Что же тогда представлял собой финикийский язык, существовавший так долго? Он произошел из древней семитской речи ханаанеев, к которым принадлежали и финикийцы, и был очень близок к ивриту, на котором говорили израильтяне и моавиты, что следует из надписи на камне Меши. Финикийский и ивритский шрифты, как на надгробных памятниках, так и рукописный, были родственными и развивались параллельно (рис. 33). Это семейство языков, включая арамейский, или сирийский, принадлежит к северной семитской группе диалектов, отличных от восточного семитского (аккадского, то есть ассирийского и вавилонского) и южного семитского (арабского). Эти семитские языки долго господствовали в Передней Азии. Даже когда иностранные языки, такие, как хеттский или хурритский, пришли с новыми народами во 2-м тысячелетии до н. э. или ранее, им не удалось вытеснить семитский, и ареал сохранил семитскую речь до наших дней, сначала в арамейском и родственных диалектах, и позднее в арабском.


Как доказывают археологические находки в Рас-Шамре (Угарите), в конце бронзового века в Леванте существовало огромное разнообразие языков и шрифтов. Кроме несемитских египетского, хеттского, хурритского и других, был арамейский, на котором говорили в Сирии, а также ханаанская и аккадская группы. В поздних слоях бронзового века в Угарите найдены таблички с шестью различными комбинациями шрифтов и диалектов.



Рис. 33. Развитие алфавита с X века до н. э.



Рис. 34. Финикийские надписи Шипитбаала (конец X века до н. э.) и Ахирама (начало X века до н. э.)



Самые значительные и наиболее известные угаритские тексты написаны алфавитной клинописью (рис. 16). Необыкновенно интересны тексты на ханаанском диалекте, начертанные таким образом в то время, когда финикийцы разрабатывали свое собственное алфавитное письмо. По мнению многих ученых, это письмо родилось из более раннего алфавитного, сходного с египетским иероглифическим письмом, которым пользовались на Синае в первой половине 2-го тысячелетия до н. э. для надписей на ханаанском диалекте. Это письмо было вертикальным. Надписи, обнаруженные в Библе в слоях, соответствующих среднему и позднему бронзовому веку, и в некоторых других местах, вероятно, являются переходными между алфавитной клинописью и созданным финикийцами алфавитным письмом. Самым ранним подобным образцом является пока текст на саркофаге Ахирама (рис. 34). По общему мнению, эта надпись Ахирама принадлежит к началу X века до н. э., которому и соответствуют буквенные формы. Более ранние буквенные формы надписей Абибаала и Элибаала на статуях Шешонка I (950 – 929 гг. до н. э.) и Осоркона I (929 – 893 гг. до н. э.), найденных в Библе, принадлежат к последней половине того столетия и в археологическом контексте также совместимы с указанной датой[22].



Известно, что Дюнан и другие датировали надписи Шипитбаала, Азарбаала и Абды из Библа несколькими столетиями ранее, однако Олбрайт показал, что подобная датировка несостоятельна и что ни одна из надписей, кроме надписи Азарбаала (да и та разве что на несколько лет), не может быть древнее, чем надпись Ахирама. Тексты Шипитбаала и Абды соответствуют концу X века, то есть являются более поздними, чем надпись Элибаала.


Финикийское письмо в тексте Ахирама (рис. 34) представляет собой алфавитное письмо из двадцати двух согласных, которое, как считает Контано, «превосходно передает звуки языка». Финикийцы никогда не пользовались буквами, передающими гласные звуки, хотя в иврите гораздо позже развилась система указания гласных звуков частично двойным использованием трех согласных и частично добавлением гласных пометок. Формы финикийских букв стандартизировались, самое позднее, к IX веку, и эти стандартизированные формы колонисты принесли на запад. Таким образом было обеспечено практически полное отсутствие различий в классическом шрифте во всех регионах.


Именно этот стандартизированный шрифт греки восприняли и значительно улучшили, в особенности тем, что стали использовать некоторые буквенные формы для обозначения гласных звуков. Самая ранняя из дошедших до нас греческих надписей относится к VIII веку до н. э., и мы можем с большой долей уверенности утверждать, что заимствования – если они вообще были – недолго применялись после 800 года, то есть в то время, когда Греция расширяла торговые связи с востоком и возобновляла свои контакты с побережьем Леванта. Вскоре после упомянутой даты тот же самый шрифт стал применяться в Италии для этрусского языка и италийских диалектов. Повсеместно считается, что это произошло из-за повторных заимствований через греков из Кум, а не из прямых финикийских контактов. Правда, следует отметить, что предметы с финикийскими надписями, такие, как знаменитая серебряная чаша из Пренесте (рис. 54), вероятно, достигли Италии в то же время или чуть позже.


На Кипре до недавнего времени самой ранней финикийской надписью оставалась надпись на бронзовой чаше – посвящение Баалу Ливана от правителя Кардхадашта, слуги Хирама, царя сидонян. Этот артефакт относится ко второй половине VIII века до н. э., однако сейчас в нашем распоряжении имеется надпись на кипрской гробнице, которую Хониман датирует первой половиной IX века до н. э.


Самый ранний из важных карфагенских текстов, возможно самый древний из всех, – надпись на золотом кулоне из могилы в некрополе Дуимеса, хранящемся в Музее Карфагена (рис. 35), – посвящен «Астарте, Пигмалиону, Ядамилку, сыну Падаи. Спасен тот, кого спасает Пигмалион». Эта надпись обычно датируется VII или началом VI века до н. э., но, судя по шрифту, не может быть более поздней, чем VIII век. Несколько карфагенских надписей предшествуют концу V века, а большинство относится к двум последним столетиям существования Карфагена. Из-за влияния рукописного письма буквы в карфагенских надписях имеют более гибкие формы, чем восточные; их хвостики становятся длиннее, и в них появляются толстые и тонкие штрихи, хотя эти особенности, вероятно, просто являются отличительными чертами карфагенского письма.


Самые ранние надписи на Сардинии обнаружены на камне из Норы и двух фрагментах из Босы. Некоторые ученые датируют их IX веком до н. э. и связывают шрифт с кипрскими надписями IX века. Даже Рис Карпентер, придерживающийся очень короткой хронологии западной экспансии, датирует их концом VIII века.


Современная история дешифровки финикийских надписей начинается в XVIII веке. Несколько надписей из кипрского Кития (Ларнака), привезенные в Оксфорд в XVII веке Каноном Пококом, были переведены Джоном Суинтоном, хранителем университетского архива, в 1750 году. Вскоре после этого аббат Бартелеми опубликовал в Париже собственные результаты, основанные на надписях на монетах и двуязычных – греческой и пунической – надписях с Мальты, хранящихся теперь в Лувре (всего было найдено две надписи, вторая находится в Национальном музее в Валетте). Если бы не тесное родство с ивритом, так хорошо известным по Библии, дешифровка не произошла бы так быстро, ибо количество доступного даже в наши дни материала сравнительно невелико.



Рис. 35. Золотой кулон с надписью-посвящением Ядамилка, сына Падаи. Дуимес, Карфаген. Высота 0,015 м. VIII (?) век до н. э.




Большинство надписей, как восточных, так и западных, написаны на мертвом языке, а стереотипные посвящения дают имена посвятителей и божества, и также причину приношения, но редко снабжают нас другими полезными деталями. Вот один из карфагенских примеров: «Госпоже Тиннит Пене Баал и господину Баал-Хаммону, приношение сделано Бодастартом, сыном Гамилькара, сыном Абдмелькарта, сыном Бодастарта, услышавшего молитву». Еще одна надпись из Библа (на уже упомянутой статуе Шешонка I) не более информативна: «Абибаал, царь Библа и египетский владыка Библа принесли это богине (Баалат) Библа и богу (Баалу) Библа». Мы также располагаем традиционными жертвенными расценками.


На востоке, но пока еще не на западе, встречаются и более длинные тексты. До недавнего времени самой длинной надгробной надписью на любом из северных семитских диалектов была знаменитая стела Меши в Моавите, датируемая примерно 830 годом, оказавшая огромную помощь в изучении всех документов. Тридцать четыре строки рассказывают о войнах между Моавом и Израилем во времена Омри и Ахава, отчетливо напоминая библейские выражения: «И сказал мне Кемош: «Иди и отними Нево у Израиля». Я пошел ночью и воевал с рассвета до заката. Я взял город и убил всех: 7000 мужчин, мальчиков, женщин, девочек и служанок, потому что я посвятил это Астарте-Кемош. Я принес (вазы?) Яхве и положил их перед Кемошем». Финикийская надпись на саркофаге Табнита из Сидона – мольба не осквернять его могилу, так как в ней нет никаких сокровищ. «Не открывай мою могилу, – заканчивается она, – и не беспокой меня, так как это отвратительно Астарте, и, если ты посмеешь открыть ее и потревожишь меня, пусть не будет у тебя потомства под солнцем и среди живых, ни отдохновения с мертвыми». Текст на саркофаге Эшмуназора более интересен. После еще более детального предупреждения не трогать его праха Эшмуназор сообщает, что был сиротой, сыном вдовы, и умер молодым, а потом рассказывает о своей династии и храмах, построенных в Сидоне Астарте и другим богам, и добавляет: «Владыка царей дал нам Дор и Иоппу, могущественные земли Дагона в долине Шарона, потому что я совершил прекрасные дела и мы присоединили их к Сидону навечно». Это заявление о распространении сидонского влияния на юг в VI веке очень интересно, как исторический документ, написанный современником событий.


В недавние годы значительно пополнилось наше собрание финикийских надписей. Две самые значительные – надписи, найденные в 1947-м и 1948 годах в Кара-тепе. Надписи необыкновенно интересны сами по себе, но, кроме того, имеют и дополнительную ценность, как переводы сопутствующих текстов, написанных хеттскими иероглифами и, следовательно, оказавших неоценимую помощь при расшифровке. Эти надписи, обычно датируемые концом VIII века, являются рассказом Азитавадды, царя данунов (Аданы), о его подвигах и проклятиями его врагам. Каждая состоит из трех колонок примерно по двадцать строчек.


Еще три очень важные надписи на золотых пластинках из Пирги (совр. Санта-Севера), одной из гаваней этрусского города Церэ (совр. Черветри), найдены в 1964 году. Одна из надписей – пуническая, две другие – этрусские. Надписи увековечивают посвящение храма или святилища финикийской богине Астарте Тиберием Виланасом, главным судьей или правителем Пирги в первые годы V века до н. э. Правда, текст одной из этрусских надписей не совсем «билингва», однако он, очевидно, базируется на более короткой версии, изложенной в пунической надписи. Второй этрусский текст самостоятелен[23].


Несмотря на все эти находки, пунический эпиграфический материал, которым мы располагаем, невелик. Еще можно надеяться, что ценные археологические находки будут сделаны на востоке, например обнаружится архив глиняных табличек, сравнимый с ханаанскими угаритскими. Однако на западе вряд ли найдутся глиняные таблички или документы, дополняющие наши скудные материалы. Мы, конечно, очень хотели бы найти подлинный пунический текст отчета Ганнона о его путешествии или данные о стоимости строительства храма Мелькарта в Гадесе, который, по словам Страбона, покоился на двух бронзовых стелах восьми кубитов высотой (1 кубит = 0,5 м). Наверняка существовало множество других ценных документов, но нам очень повезло в том, что отчет Ганнона дошел до нас хотя бы в греческом переводе, хотя и явно искаженный.


Однако даже эти 600 греческих слов перевода отчета Ганнона чрезвычайно важны, правда, являются жалкой заменой не только утерянных документов, но и огромной библиотеки пунической литературы, которая, как нам известно, существовала в Карфагене в 146 году до н. э. Утрата восточных финикийских книг (очевидно, что в числе других там были и исторические, и поэтические труды) частично компенсируется находками угаритских текстов и литературой на иврите, однако на западе не произошло ничего подобного. Все, чем мы располагаем на западе, – около сорока цитат из двадцати восьми сельскохозяйственных трактатов Магона в латинском переводе, которые сделали после осады Карфагена римляне. Цитаты, касающиеся ведения сельского хозяйства, вин, олив, животноводства и пчеловодства, некоторые – довольно длинные, встречаются у Варрона, Колумеллы, Плиния и других писателей.


Утрата памятников финикийской литературы приводит к тому, что финикийцы предстают перед нами в гораздо менее выгодном свете. Если бы сохранился их эпос, финикийские торговцы, например, выглядели бы более симпатичными людьми в поэмах Гомера и замечаниях Геродота. Или если бы до нас дошла комедия, написанная карфагенским драматургом, то образ пунического купца, созданный Платоном, не скупящимся на злобные насмешки, показался бы всего лишь карикатурой:


Он знает все языки, но притворяется, что не знает:



Он точно из Карфагена; нужны ли комментарии?


Подобные колкости, взяты ли они из греческого оригинала конца IV века или являются дополнениями более позднего периода, после 2-й Пунической войны, не должны удивлять нас.

Просмотров: 4638