Борис Александрович Гиленсон

История античной литературы. Книга 1. Древняя Греция

4. Лукиан

 

   «Римский» период греческой литературы длился до самого конца империи, т. е. до V в. нашей эры. Греция дала еще немало интересных художников слова: здесь и мастера торжественного красноречия (Либаний, Фемистей), и поэты, такие, как Нонн, создатель эпической поэмы «О Дионисе», Квинт Смирнский, автор эпической поэмы «После Гомера», своеобразного продолжения «Илиады». Знаменит выдающийся философ-стоик Марк Аврелий, автор всемирно знаменитого сочинения «Размышления» («К самому себе»). Будучи императором, он «совмещал» писательский груд с боевыми походами и интенсивной государственной деятельностью.

   Но, пожалуй, самой замечательной фигурой в эту пору заката был последний классик литературы Эллады Лукиан. Писатель многогранный, опробовавший, наверное, все краски сатирической палитры. Энгельс, вообще не щедрый на похвалы, определил суть его творчества в меткой формуле: «Вольтер классической древности». Сравнение Лукиана с самим Вольтером, «знаковой» фигурой великой эпохи Просвещения, справедливо и глубоко значительно.



   ЭПОХА ЛУКИАНА. Лукиан, в биографии которого, как и у Плутарха, немало «белых пятен», родился около 120 г., умер в 180 г. Он жил в эпоху императоров из династии Антонинов. Их правление придворные называли «золотым веком Римской империи». Тогда ее границы решительно расширились, одновременно подавлялись попытки сопротивления на покоренных землях. В самом Риме ситуация стабилизировалась. И все же процветание оказалось непрочным, мир – иллюзорным. Не утихали кровопролитные войны на Востоке, парфянская и макроманская. Император Марк Аврелий (121–180 н. э.), этот «философ на троне», большую часть времени проводил в боевых походах и сражениях. В самом Риме росла пропасть между утопавшими в роскоши патрициями и обездоленным плебсом. Неумолимо деградировали мораль и нравственность. Неумолимо нараставшие кризисные явления не укрылись от зоркого, проницательного взгляда Лукиана.

   Сатириков и критиков нравов, как в этом убеждает история литературы, обычно недолюбливают современники. В этом приходилось убеждаться на примере Еврипида. У Лукиана хватало недоброжелателей. Его называли «богохульником», «нечестивцем», предрекали, что за «бешеные выпады» ему уготовано достойное наказание в этом мире, а в будущем вместе с Сатаной он получит в удел «вечный огонь».



   ВЕХИ БИОГРАФИИ Лукиан пришел в литературу в то время, когда в ней стали задавать тон люди и з провинции, из «глубинки». Он вырос в маленьком старинном городе Самосага, в Сирии, в семье небогатого ремесленника. В дальнейшем, много путешествуя по миру, постоянно мысленно возвращался на свою «малую родину». В очерке «Похвала родине» им написаны слова, неизменно актуальные: «Старая это истина, что нет ничего сладостнее отчизны. В самом деле, разве существует что-либо не только более приятное, но и более священное, более возвышенное, чем родина… Каждый человек стремится на родину… Дым отечества покажется ему светлее огня на чужбине». Вспомним здесь и Пушкина: «И дым отечества нам сладок и приятен».

   Отец Лукиана желал, чтобы сын наследовал его профессию: но сына влекла литература. Если бы дети, отмеченные знаком гениальности, всегда следовали советам родителей, не желавших видеть детей писателями, то не стало бы сочинений Боккаччо, Мольера, Бальзака.

   В школе Лукиан, сириец, в совершенстве овладел греческим языком, который не был для него родным. Он сделался его блистательным мастером, владевшим всеми стилевыми нюансами, – случай не частый в литературе. Приобщившись к искусству красноречия, Лукиан становится странствующим лектором и оратором, зарабатывает на жизнь речами, декламациями, выступлениями в суде в качестве адвоката. По его признанию, риторика «воспитала меня, путешествовала вместе со мной и записала меня в число эллинов». Лукиан много странствовал, побывал в разных частях империи, что дало ему большой запас жизненных впечатлений. В последние годы жизни занимал судейскую должность в Египте.



   НАСЛЕДИВ ЛУКИАНА. Наследие Лукиана представлено 84 сочинениями; некоторые ему приписываются. Как писатель Лукиан проделал определенную эволюцию, в которой выделяются два этапа: риторический и философский. В первый период он по-преимуществу мастер риторики, которую постепенно начинает оценивать критически и даже пародировать; во второй период он озабочен главным образом философскими вопросами. При этом идеологические, научные течения своего времени Лукиан интерпретирует, как правило, в критическом, сатирическом ракурсе. Объект его иронии и насмешки – разнообразные типы представителей античного мира: лжеученые; пустопорожние ораторы, маскирующие интеллектуальную скудость высокопарными словесами; лжепророки, нередкие для античного общества в пору его заката; разного рода шарлатаны, желающие ловить рыбку в мутной воде; гетеры; даже небожители, обитатели Олимпа. В распоряжении Лукиана широкая палитра сатирических приемов и жанров: среди них ирония, пародия, сатирический диалог.



   ПАРОДИРОВАНИЕ РИТОРИКИ. Дебютировав как риторик, Лукиан затем начинает иронически относиться к модному красноречию, остроумно его пародирует. В сатире «Учитель красноречия» он откровенно издевается над витиеватостью «красивой риторики». В «Похвале мухе», приняв «маску» некоего высокоученого оратора, он с помощью псевдонаучных словес воспроизводит ораторские «фигуры», с мнимой серьезностью описывая такой ничтожный предмет как муху. «…Полет мухи не похож на непрерывное мелькание перепонок летучих мышей, не похож на подпрыгивание кузнечиков или кружение ос; плавно, поворачивая, стремится муха к некоей цели, намеченной в воздухе. И к тому летит она не безмолвно, но с песней, однако не суровой песней комаров, не с тяжелым жужжанием пчел или страшным угрожающим – ос, – нет, песнь мухи настолько же звонче и слаще труб и медовых флейт».

   В приведенном отрывке Лукиан удачно использует прием иронического, пародийного «похвального слова». Позднее, в эпоху Возрождения, замечательный сатирик Эразм Роттердамский (1466–1536), развивая традиции Лукиана, осмеивал нелепости идеологической «надстройки» средневекового общества в прославленной книге «Похвальное слово глупости».



   ДИАЛОГИ О БОГАХ. Большого искусства достиг Лукиан и в жанре диалога, основоположником которого был Платон. Он словно вдохнул в него новую жизнь, привнеся в диалог сатирическое, критическое начало. Диалоги у Лукиана обретают различную жанровую и тематическую окраску.

   Популярны диалоги, герои которых – обитатели греческого Олимпа («Разговоры богов», «Собрание богов», «Зевс уличаемый», «Зевс трагический» и др.). Боги у Лукиана не просто антропоморфны, но наделены человеческими слабостями и пороками: они коварны, сластолюбивы, завистливы, не чужды бытовым дрязгам. Верховный бог Зевс у Эсхила в «Прометее прикованном» был, как мы помним, жестоким, несправедливым. Он мог вызвать страх или осуждение. Но отнюдь не насмешку, иронию, к которым постоянно прибегает Лукиан.

   В диалоге «Зевс трагический» идет речь о серьезном переполохе, случившемся на Олимпе. Зевс сообщает богам тревожное известие: два философа, эпикуреец Дамид и стоик Тимокл, вступили в публичный спор. Согласно Дамиду «богов не существует», «они вовсе не следят за тем, что происходит на земле и ничем не распоряжаются». «Милейший» Тимокл пытается отстоять богов, но его аргументы – слабые. Накапливается внушительная толпа, внимающая дискуссии. Это вызывает тревогу богов, которые опасаются, что их авторитет упадет, ибо люди перестанут в них верить. Некоторые из «олимпийцев», например Гермес и Афина, в состоянии крайнего возбуждения даже переходят с прозы на стихи. Бог злословия и насмешки Мом предлагает признать, что в «дерзости софистов» – вина самих богов в силу «неурядицы», сложившейся на земле: честные люди пребывают в небрежении, обречены на бедность, рабство и болезни, в то время как самые дурные и негодные «пользуются почестями и богатством, господствуют над лучшими». Со страхом прислушиваются боги к аргументации спорящих Дамида и Тимокла. Похоже, что одерживает верх Дамид, а его доводы Тимокл парирует лишь грубыми выпадами в адрес оппонента. Зевс в тревоге вопрошает: «Что же нам после этого делать?» Гермес цитирует комического поэта: «Ты зла не претерпел, коль не признался в нем». Последняя надежда богов – неразумие, наивность людей. Ведь, согласно Гермесу, большинство эллинов – толпа простого народа и все варвары». Заключает диалог признание Зевса: «Мне же, Гермес, прекрасными кажутся слова Дария о Зопире: я предпочел бы иметь помощником одного Дамида, чем повелевать тысячами вавилонян».

   Боги у Лукиана не просто «очеловечены», но и «снижены», их «разговоры», а следовательно, интересы прозаичны и не возвышаются над семейно-бытовым уровнем. Вспомним, что в мифах Зевс представал как любвеобильный, и это качество было выражением могущества и мужской силы бога. Вспомним, как торжественно и возвышенно дано описание «священной свадьбы» Зевса и Геры в «Илиаде»! У Лукиана боги с немалой долей иронии характеризуют амурные делишки своего «шефа», верховного олимпийца. В «Собрании богов» бог Мом, олицетворение порицания, злословия, фигура не случайная для Лукиана, обращается к Зевсу, сетуя на то, что собрание богов «наполнилось незаконнорожденными» по причине его постоянного «вступления в связь со смертными» и «схождения» к ним; ради этого верховный олимпиец принимал самые различные образы. «…Нам приходилось даже бояться, как бы кто тебя не схватил и не зарезал, пока ты был быком, или как бы не обработал тебя какой-нибудь золотых дел мастер, пока ты был золотом, – осталось бы у нас тогда вместо Зевса ожерелье, запястье или серьга. И вот ты заполнил нам все небо этими полубогами – иначе я их назвать не могу».

   В «Разговорах богов» Зевс гневается на «бесстыдника» Эрота, не ребенка, но «старика и негодяя». Превращая верховного бога Зевса в сатира, быка, золото, лебедя и орла, Эрот так и не сумел ни одну женщину заставить им увлечься. «Они влюбляются в быка или в лебедя, а когда увидят меня, умирают от страха», – признается Зевс. «Они, как смертные, не переносят твоего вида, Зевс», – без обиняков объясняет ему Эрот.

   В явно «сниженном» виде представлены отношения Зевса и ревнивой Геры. Выясняется, что Зевс совершенно охладел к супруге. Но если раньше Зевс ходил «налево», спускаясь на землю к смертным женщинам, то теперь занимается подобным «непотребством» уже на Олимпе. С этой целью он привел в чертоги богов красивого юношу Ганимеда, которого назначил виночерпием на пирах. Между ним и Зевсом устанавливаются недвусмысленные отношения на глазах у Геры, выговаривающей мужу: «…Ты не принимаешь от него кубка иначе как поцеловав его на глазах у всех, и этот поцелуй для тебя слаще нектара; поэтому ты часто требуешь питья, совсем не чувствуя жажды». Она называет Ганимеда «женоподобным, изнеженным варваром», готова разрешить мужу «хоть жениться на нем», но просит избавить ее от прилюдных унижений.

   Оправдываясь, Зевс приводит такой аргумент: «Любовь – большая сила и владеет не только людьми, но иногда и нами». На это Гера отвечает: «Тобой любовь, действительно, владеет и водит, как говорится, за нос, куда захочет, и ты идешь, куда ни приведен тебя… Ты настоящий раб и игрушка любви». Ссора божественных Зевса и Геры напоминает обычную супружескую «разборку» в рядовой эллинской семье.

   Почему же Лукиан столь откровенно «дискредитирует» богов? Он творил в такое время, когда кризисные явления, охватившие все стороны жизни, затронули и мифологическое мировоззрение. Сама жизненная практика вызывала сомнение во всесилии богов, в том, что прежде казалось непогрешимым, чуть ли не святым.

   Конечно, кризис мифологического мировоззрения – явление, характерное для разных народов. Пример тому – древние скандинавы. Этот вопрос, например, рассматривается в курсе «Зарубежная литература средних веков и эпохи Возрождения». В песне «Словесная распря Локи», входящей в древнескандинавский мифологический сборник «Эдда», боги предстают в весьма неприглядном виде. Локи, бог огня и раздоров, на пиру обнажает весьма неприглядную подноготную своих «коллег» по скандинавскому Олимпу; он характеризует их как трусов, лицемеров, прелюбодеев. В литературе XX в. мы станем свидетелями того, как в тоталитарных государствах возведенные на пьедестал всеведения и могущества обоществленные вожди и диктаторы после своей смерти или падения меркнут, предстают в негативном, лаже комическом свете; таков, например, Большой Брат в антиутопии Оруэлла «1984».

   «РАЗГОВОРЫ ГЕТЕР». Во многих лукиановских сочинениях чувствуется дыхание реальной, повседневной жизни. Сатирик верен принципу: оставаться серьезным и насмешливым одновременно. «Лучше всего писать о том, что сам видел и наблюдал, – формулирует он свое писательское кредо. – Я один из многих, из гущи народа», – добавляет Лукиан. Не случайно его называют «газетчиком», «журналистом», «фельетонистом» античного мира. В этих определениях, однако, нет принижения Лукиана: они лишь подчеркивают достоверность, документальную основательность его свидетельства о нравах и быте своего времени.

   Таковы его «Разговоры гетер», облеченные в излюбленную форму диалога: эти полтора десятка живых сцен предлагают емкие и колоритные характеры жриц любви, воспроизводят разные пикантные ситуации. Героини диалогов – не те прекрасные обольстительницы куртизанки, подруги философов и поэтов, воспетые поколениями эллинских стихотворцев от Анакреонта до Овидия и Марциала. Лукиановские гетеры прозаичны: юные и многоопытные, наивные и алчные, интересы которых «зациклены» исключительно на отношениях с любовниками и разных ситуациях, сопряженных с их ремеслом. Новизна Лукиана в том, что мир гетер показан «изнутри», дан через их восприятие.

   Гетеры конкурируют между собой. Гликера жалуется своей подружке Фаиде, что некий воин, ахарнянин, ее сожитель, сошелся с ее ближайшей подругой Горгоной, отбившей его у нее. Фаиде остается лишь дать опечаленной гетере совет: распроститься с воином и начать «отбивать» другого. Нередко наставницами гетер выступают их любящие родительницы. Мать Филинны упрекает дочь за то, что на пирушке та вела себя с рискованной развязностью по отношению к приятелю своего любовника Дифила. Филинна объясняет матери, что и Дифил многое себе позволял. Тогда мать напоминает дочери об их бедности: Дифил – источник их существования, а потому рискованно оскорблять клиента, даже памятуя о том, что «любящие отходчивы».

   Уроки житейской расчетливости преподает юной Коринне ее мать Кробила. Она надеется, что дочь станет профессиональной гетерой, а это вызывает у Коринны слезы. В ответ мать расписывает успехи некой Дафниды, которая, став на путь гетеры, вела себя расчетливо, внешне скромно, ловко выманивая у клиентов деньги и подарки. Кробила лелеет розовую мечту: другие девушки будут не без зависти говорить друг другу: «Видишь, как Коринна, дочь Кробилы, разбогатела и сделала свою мать счастливой-пресчастливой».

   «Науку жизни» преподает дочери-гетере Мусарии другая заботливая мамаша. Она упрекает дочь в том, что Мусария примирилась с поведением своего любовника Херея, который, будучи отпрыском состоятельных родителей, скуп на подарки, ограничиваясь признаниями в любви и обещаниями в перспективе жениться. Похоже, Мусария увлечена красавцем Хереем, верит его клятвам. Дочери не по душе советы матери нарушить верность Херею, а обратить внимание на других, более состоятельных клиентов.

   Впрочем, далеко не все гегеры демонстрируют холодное корыстолюбие. Молодые девушки нередко влюбляются в своих «клиентов», сами делают им подарки, мечтают обрести с ними нормальную семейную жизнь. Женская хитрость уживается в них с трогательным простодушием.

   В качестве наставниц молодых гетер обычно выступают их более опытные приятельницы. Они дают советы в некоторых возникающих ситуациях, ненавязчиво учат искусству обольщения. Альпелида, гетера с двадцатилетним стажем, убеждает юную Хрисиду, что крайне полезно разжигать в любовниках ревность, даже если это может привести к побоям.

   В диалогах воспроизводятся типичные ситуации, в которые попадают гетеры, обычно непостоянные, их поведение зачастую определяется корыстным интересом. Обедневший Дорион тщетно пытается возобновить связь с Мирталой. Он перечисляет подарки, которые когда-то ей дарил. Миртала же похваляется подношениями от нового любовника, хитоном и ожерельем. Ее не смущает, что очередной клиент – стар, лыс, а лицо «цвета морского рака». Однако профессия гетеры сопряжена с риском, с неожиданными неприятностями. Как правило, буйно и нагло ведут себя воины-наемники, возвращающиеся домой с награбленной добычей; при этом выясняется, что их подруги за время отсутствия присмотрели себе новых приятелей.



   КРИТИКА ШАРЛАТАНОВ И ЛЖЕФИЛОСОФОВ. Объектами язвительной сатиры Лукиана оказываются представители весьма распространенной категории – обманщики, рядящиеся в одежды «пророков» и «философов». В диалоге «Александр, или Лжепророки» главный «герой» некий Александр – шарлатан; для появления его и ему подобных имелась питательная почва. С ним писателю довелось познакомиться лично. Александр провозгласил себя сыном бога врачевания Эскулапа и без стеснения водил за нос людей, доверчивых и малообразованных, прибегая к примитивным фокусам. Лукиан, человек острого, проницательного ума, вызвал ненависть Александра. Когда писатель отправился в плавание, «пророк» договорился с капитаном корабля, чтобы тот умертвил Лукиана, а труп выбросил в море. Но заговор был раскрыт, Лукиан спасся. Писатель, однако, не смог отомстить Александру, пользовавшемуся покровительством сильных мира сего. «Пророк» же отмерил себе жизнь в 150 лет, но, не прожив и половины, умер жалкой смертью.

   Судьба свела Лукиана и с другим чудодеем и аскетом, Перегрином, который уверовал в собственное божественное предназначение. В очерке «О кончине Перегрина» Лукиан рассказал, как во время Олимпийских игр в 164 г. Перегрин, любивший называть себя Протеем, обуреваемый жаждой славы, при огромном стечении народа прыгнул в пламя костра. «Таков был конец Перегрина, – пишет Лукиан, – человека, который, выражаясь кратко, никогда не обращал внимания на истину, но все говорил и делал в погоне за славой и похвалами толпы…». Фигуры, подобные Александру и Перегрину, были «знаковыми» для кризисного времени, весьма влиятельными и популярными, ловко паразитирующими на настроениях растерявшихся, наивных, а то и просто невежественных людей…



   ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ. В очерке «Как следует писать историю» Лукиан представил свою эстетическую позицию. Историк должен обладать, по Лукиану, «государственным чутьем и умением излагать», способностью изъясняться лаконично и живо, анализировать факты. Быть искренним и правдолюбивым. Заботиться не только о содержании, но и литературной манере. Не льстить, не потакать вкусам власть имущих. Главный вывод – писать историю надо «правдиво, имея в виду го. что можно ожидать от будущего, а не льстиво ради удовольствия современников». Свой принцип нелицеприятной правды Лукиан распространял и на художественную литературу.

   Лукиан был писателем бойцовского темперамента, просветителем, желавшим помочь современникам освободиться от предрассудков, заблуждений. Он говорил: «Я ненавижу хвастунов, ненавижу религиозных обманщиков, ненавижу ложь, неправду, чванство и все эти породы дрянных людей. А их так много… Пятьдесят тысяч врагов». Себя относил к тем, кто вышел из «гущи народа». В диалоге «Кроновы письма» возмущался «бессмысленнейшим порядком вещей»: «…Одни богатеют без меры и живут в роскоши, а другие погибают от голода». А вот как в очерке «Нигрин» он описывает Рим, уже пораженный неумолимым разложением: «Наслаждение течет вечным грязным потоком и размывает все улицы, в нем несутся прелюбодеяние, сребролюбие, клятвопреступление и все роды наслаждений; с души, омываемой со всех сторон этими потоками, стираются стыд, добродетель и справедливость, а освобожденное ими место наполняется илом, на котором распускаются пышным цветом многочисленные грубые страсти».



   ЗНАЧЕНИЕ ЛУКИНА. Писатель был органично сопряжен с проблемами своего времени, весьма от нас далекого. Но многое из написанного им и сегодня не утратило своей жгучей актуальности. Ведь люди так неохотно расстаются со своими пороками. И, увы, упрямо повторяют ошибки прошлого.

   Классики античной литературы, Аристофан и Лукиан, отбросили властную тень на последующее развитие литературы. И шире – общественной мысли. Начиная с эпохи Возрождения, Лукиан входит в круг наиболее популярных античных авторов. Его обличительный пафос был созвучен настроениям тех гуманистов, которые в новых исторических условиях выступали с обличением кричащих пороков, воплощенных в феодальном правопорядке. Поэтому сатира Лукиана оказалась близка и Эразму Роттердамскому («Похвальное слово глупости»), и великому мастеру смеха Рабле («Гаргантюа и Пантагрюэль»), и немецкому гуманисту, человеку бойцовского темперамента Ульриху фон Гуттену («Диалоги», «Новые диалоги»), и его французскому собрату Бонавентюру Деперье («Кимвал мира»). Лукиан оставался живым и актуальным в эпоху Просвещения, особенно для таких сатириков, как Свифт и Вольтер.

Просмотров: 3177