Александр Доманин

Монгольская империя Чингизидов. Чингисхан и его преемники

Глава 7. Создание империи

 

Победы 1201 года сделали Темучина одной из ключевых фигур в Великой степи. По его слову могли в одночасье подняться до двадцати тысяч монгольских конников. В сущности, он уже достиг могущества своего знаменитого предка Хабул-хана, сильнейшего из правителей монголов за всю историю этого кочевого народа. Казалось бы, можно почивать на лаврах, – но не таков был достойный правнук Хабула.
Темучин отлично понимал, насколько еще непрочно его положение: в конце концов, Амбагай-хан, обладая не меньшими силами, чем он, закончил жизнь прибитым к деревянному ослу. Потенциальных врагов хватало. Это и татары, обозленные, но далеко не сломленные поражением 1196 года. Да и само это поражение коснулось лишь одной, северо-восточной, ветви татарского народа. Южные же племена татар, чрезвычайно многочисленные, оставались, по сути, самой внушительной силой в степи – силой, которую сдерживало только отсутствие единства. Это и битые, но непокоренные меркиты – родовые враги Борджигинов, готовые сражаться с наследником Есугэя до последней капли крови. Это и далекие, но весьма грозные найманы, один из вождей которых, Буюрук-хан, уже проявил себя как враг Темучина, поддержав Джамуху во время его недолгого гурханства. Да и старые союзники-кераиты – во всем ли можно было им доверять? Ведь у верного соратника и названого отца Темучина, Тогрил-хана (теперь его обычно называли Ван-ханом, добавляя к китайскому рангу вана исконно степной титул хана), вырос и вошел в полную мужскую силу сын и наследник Нилха-Сангум, который, по слухам, давно уже тяготился союзом с Борджигинами. К тому же, сам Ван-хан был уже стар, – удержит ли он бразды правления в своих руках? Темучин хорошо помнил, что Тогрил уже дважды терял власть, будучи свергнут своими родственниками, и лишь помощь монголов – сначала Есугэя, а потом и самого Темучина – помогала ему восстановиться на престоле. Причем последний случай произошел совсем недавно, в 1198 году: тогда-то брошенный почти всеми своими ближними соратниками Ван-хан и был спасен названым сыном.
В общем, монгольскому хану было о чем серьезно задуматься. Особую тревогу с некоторых пор стали вызывать отношения с кераитами – самыми близкими соседями по степи. Зимой 1201 – 1202 годов в ставке Ван-хана был раскрыт заговор его ближайших нойонов, к которому, как говорили, примкнул и младший брат Тогрила – Джагамбу, до этого всегда бывший верным кераитскому владыке. Впрочем, заговором это можно было назвать с большой натяжкой: дело не пошло дальше слов, сказанных за спиной хана, – но слова эти были опасны. Дескать, хан – и никчемный человек, и бродяга, вечно просящий помощи у других степных владык. И народ он свой угнетает, и к власти над кераитами пришел, убив своих родных братьев. Можно ли верить такому хану, и не лучше ли поменять его на кого-нибудь другого? Вот есть Джагамбу, толковый воитель, достойный человек, к тому же личный друг монгольского хана Темучина, – не ему ли и владеть кераитским улусом?
Как водится, нашелся доносчик, и вскоре неудачливые заговорщики оказались в кандалах. Успел бежать один Джагамбу: сначала к найманам, а от них – под крыло к своему другу Темучину. Но Ван-хан, чувствуя всю шаткость своего положения на кераитском престоле, не рискнул казнить столь авторитетных вождей. Он только подверг их изощренному оскорблению, плюнув каждому в лицо. Вслед за ханом то же проделали и все оставшиеся верными ему нойоны. После этой моральной экзекуции хан простил крамольников и приказал снять с них кандалы.


В ставке Чингисхана. Китайская миниатюра XIV в.


Эти события со всей очевидностью показали Темучину, что и у казавшихся самыми верными союзниками кераитов, все обстоит далеко не самым лучшим для него образом. Не начнет ли тяготиться фактически сложившимся разделом власти в монгольской степи между кераитским и монгольским владыками сам Ван-хан? Или за его спиной начнет строить козни Темучину Нилха-Сангум? Видимо, под влиянием подобного рода размышлений Темучин и предпринял шаг, который, по его мнению, должен был обезопасить его от негативного для Борджигинов развития событий в кераитском стане. Он принял под свое покровительство Джагамбу и, используя эту фигуру в качестве некоего центра притяжения, подчинил себе тех кераитов, которые рассеянно жили в монгольской степи, вне коренных кераитских кочевий. Ван-хан столь явное посягательство на его власть проглотил. Это новое усиление позволило Темучину весной 1202 года с легкостью отразить набег неукротимых меркитов. К осени того же года возросшая монгольская мощь дала ему возможность предпринять давно вынашиваемый им поход на своих злейших врагов – татар.
Осенью года Собаки (1202 год) монгольский хан сосредоточивает у татарских границ самое большое войско, которое когда-либо собирали монголы. По некоторым данным, оно насчитывало до тридцати тысяч конных воинов, а вместе со всякого рода вспомогательными силами, вероятно, достигало и пятидесяти тысяч человек. И вся эта масса обрушилась на не ожидавшие такого грандиозного набега и потому разобщенные татарские кочевья. При этом еще перед походом, придавая огромное значение сугубо военной стороне дела, Темучин установил для всех своих нойонов жесткое правило: не задерживаться в погоне за добычей, действовать строго сообща. Мол, потом, после победы над татарами, всю захваченную добычу можно будет честно поделить. Только победы этой надо сначала добиться.
Постепенно тесня татар на юг, монголы, в конце концов, позволили им соединиться. Уже в первом сражении при Далан-нэмургес татарское войско потерпело тяжелое поражение, а второй бой, в урочище Улхой, привел к его полному разгрому и истреблению. К этой второй битве, однако, не успели прибыть отряды трех монгольских князей: Алтана, Хучара и родного дяди Темучина, Даритай-отчигина. В нарушение ханского указа они занялись самостоятельным грабежом татарских аилов. После победы хан подверг этих нарушителей суровому наказанию: все награбленное родственниками, было у них конфисковано, а своей доли в итоговой добыче они были лишены. Тем самым новый монгольский властелин показал, что времена родовой вольницы уходят в прошлое, и теперь основы степной жизни будут определять не устаревшие родовые обычаи, а ханское слово. Разумеется, такое развитие событий крайне не понравилось родовым князьям – в первую очередь, конечно, Алтану, Хучару и Даритаю, – но теперь Темучин имел достаточное количество верных ему сторонников и нукеров, чтобы неукоснительно проводить в жизнь это новое правило. На тот момент, однако, подобный ход был довольно рискованным, и через год едва не привел Темучина к гибели. Однако дальновидный монгольский лидер осознавал, что для него в эту минуту решается самый важный вопрос – вопрос о власти. Будет ли он действительным владыкой монголов, или останется просто родовым главой без значительных полномочий, и в фактических заложниках у собственных нойонов? Темучин пошел на риск, и риск серьезный – и, как мы знаем теперь, выиграл, хотя и с невероятным трудом.
После победы над татарами здесь же, в Татарской земле, хан созвал Великий семейный совет для решения одного-единственного вопроса: как поступить с огромным количеством плененных татар (общее их число, значительно, – возможно, в несколько раз – превышало численность всей армии Темучина). И совет вынес беспрецедентно жестокий приговор: весь татарский народ, будучи исконным неприятелем монголов, должен быть истреблен до последнего человека. Вот когда аукнулись татарам и пролитая кровь Амбагай-хана, и смерть Есугэя, и другие, реальные и мнимые, их преступления против монголов. Лишь одно исключение было сделано: самых маленьких детей, ростом еще не достигших тележной оси (то есть не старше трех-четырех лет) оставляли в живых с тем, чтобы раздать их потом в рабство по монгольским семьям. С тем, чтобы было навсегда забыто некогда громкое имя «татары».
Воплощение, если можно так выразиться, «в жизнь» этого изуверского постановления неожиданно столкнулось с серьезными проблемами, вызванными чрезмерной болтливостью Белгутэя. Дело в том, что решение это было сугубо секретным (вспомним, что татар, пусть и невооруженных, было намного больше, чем монгольских воинов), потому и принималось на семейном, а не на войсковом совете. Когда же совещавшиеся вышли из юрты, в которой происходило заседание, один из Темучиновых татар, после 1196 года перешедший на службу к монголам, словно между делом спросил известного своей простотой и искренностью Белгутэя: ну что, мол, там решил совет? И Белгутэй, ничтоже сумняшеся, ляпнул: «Решено всех ваших предать мечу, равняя по концу тележной оси». А этот татарский воин, Еке-церен, передал эти слова своим сородичам.
И тогда обреченные татары решили дорого продать свою жизнь. Они (безоружные!) дали свой последний бой, и монгольская армия понесла тяжелые потери. А уже перед началом казни, когда их должны были примерять к колесной оси, татары договорились друг с другом: пусть каждый, кто сможет, возьмет с собой нож или любую вещь, которая может послужить оружием. – «Умирать, так умрем, по крайней мере, на подушках (из вражеских тел)» («Сокровенное Сказание», § 154). И вновь погибло много монгольских воинов. После этого крайне недовольный болтливостью Белгутэя (да и было ли это болтливостью, – скорее всего, незлобивый Белгутэй сгоряча так выразил свой протест против людоедского приговора, не подумав в тот момент о возможных последствиях), Темучин запретил своему сводному брату впредь присутствовать на заседаниях семейного совета. Заодно такому же наказанию подвергся и младший брат Есугэй-багатура – Даритай-отчигин, виновный в нарушении воинской дисциплины, установленной ханским указом.



Монгольские воины. Японский рисунок XIII в.


Пока Темучин был занят татарским походом и улаживанием семейных проблем, – помимо всего прочего, он еще взял себе в жены двух красивых татарских княжон, – кераитский Ван-хан ходил походом на меркитов. Ему вновь удалось прогнать меркитского князя Тохтоа в Баргуджин-Токум и захватить богатую добычу. В соответствии с джентльменским соглашением, которое было заключено с монгольским ханом, он должен был поделиться с тем частью этой добычи. Однако кераит не дал Темучину ничего, хотя сам получил положенную по обычаю долю из татарской добычи монголов. Этот поступок Тогрила является хорошей иллюстрацией того факта, что в монголо-кераитских отношениях начали нарастать серьезные трения. Темучин, естественно, обиделся на своего названого отца, но виду не подал и даже предложил – с тем, чтобы не распускать уже собранные армии – совершить еще один крупный поход, теперь уже на найманского Буюрук-хана.
Найманы, – пожалуй, самый сильный из народов восточной части Великой степи – в этот период переживали не самые лучшие свои времена. В 1200 году умер многолетний могущественный владыка Найманского ханства Инанч-Билге-хан. Престол должен был унаследовать его старший сын Таян, но тот оказался несколько трусоват и, как следствие, вынужден был поделить ханскую власть со своим младшим братом Буюруком. Таян-хану при этом достались главные найманские земли в районе Алтая и Кулундинской степи: Буюрук-хан получил во владение более бедные южную и восточную части ханства. На востоке земли Буюрук-хана граничили с землями кераитов и монголов. Против этого-то, более слабого с военной точки зрения, наследника Инанч-хана и направили свой совместный поход Тогрил и Темучин.
Не в силах в одиночку противостоять объединенной монголо-кераитской рати, Буюрук-хан отступил в горы Монгольского Алтая, в надежде, что непривычные к горам степняки туда за ним не пойдут. Напрасная надежда: он плохо знал характер Темучина, который никогда не отступался от поставленной цели. Этот поход оказался самым дальним из совершенных до той поры ханом монголов: кераитские и монгольские войска ушли от родных кочевий на две тысячи километров, но непрерывно продолжали преследование. Наконец, уже на выходе из Алтайских гор, в районе реки Урунгу (на современной западной границе Китая и Монголии), они настигли войско Буюрук-хана. В битве у озера Кишилбаш найманская армия была разгромлена, а сам Буюрук-хан убит («Юань ши» и Рашид ад-Дин относят гибель Буюрук-хана к 1205 году, однако анализ дальнейших военных походов Темучина не подтверждает это мнение). Остатки найманов бежали к Таян-хану, который нежданно-негаданно стал единоличным владыкой Найманского ханства.
Поход на Буюрук-хана принес огромный успех союзникам, однако, с этой победой отнюдь еще не был закончен. Когда Темучин с Ван-ханом пустились в обратный путь, оказалось, что в урочище Байдарах их уже поджидает лучший полководец Таян-хана, Коксеу-Сабрах. К этому времени монголо-кераитское войско уже сильно устало, к тому же было обременено богатой добычей, захваченной у Буюрук-хана. Вступать в битву, исход которой был непредсказуем, ни один из союзников не хотел. Тем не менее, союз есть союз, и Темучин с Тогрилом договорились, что после ночного отдыха они примут-таки бой.
Дальнейшие события изложены в наших источниках так, что понять, что же на самом деле произошло в ночь перед предполагавшимся сражением, почти невозможно. С одной стороны, и «Сокровенное Сказание», и «Юань ши» говорят о том, что ночью Ван-хан зажег по всей своей стоянке огни, а сам затем увел свое войско вверх по реке Хара, подальше от найманов. Однако дальнейший текст «Сокровенного Сказания» позволяет предположить, что все обстояло далеко не так просто, и авторы на самом деле пытались обелить Темучина, свалив вину за фактическое предательство на другого. Только в таком смысле можно интерпретировать слова Джамухи, который неожиданно появился в стане кераитов.
Джамуха говорил Ван-хану: «Известное дело, что аньда мой, Темучин, издавна обменивается послами с Найманом (имеется в виду Таян-хан – авт.). Вот почему он не подтянулся к нам теперь» («Сокровенное Сказание», § 160). То есть, Джамуха и, по-видимому, сам Тогрил, были убеждены, что на предательство союзников пошел именно Темучин. Конечно, умнейший и хитрейший Джамуха мог и ввести в заблуждение Ван-хана: позднее он не однажды испытывал свое лисье красноречие, тщательно перемешивая правду и ложь. Но если бы для подозрений в предательстве Темучина не было никакого повода, поверил бы ему многоопытный Тогрил? Весьма маловероятно.
В пользу версии о том, что реальное предательство союзника совершил именно монгольский хан, свидетельствует и дальнейший ход событий. Утром дня предполагаемой битвы Темучин также уводит свое войско, и Коксеу-Сабрах, на глазах которого все это происходит, спокойно дает ему уйти. И все это при том, что с уходом Ван-хана монгольская армия уменьшилась вдвое и могла стать для найманов легкой добычей. Ну, а после того, как ушел Темучин, кого бросился преследовать Коксеу-Сабрах? Конечно же, Ван-хана. Так что была, наверное, в словах Джамухи какая-то, очень неприятная для монгольского повелителя, правда, – та правда, которую позже так стремились затушевать апологеты Чингисхана.
Для кераитов же это предательство, совершенное Темучином, завершилось очень плохо. Коксеу-Сабрах, по пятам преследуя Ван-хана, захватил у него немало людей и обозы с добычей. Была пленена даже семья Нилха-Сангума, а сам сын Тогрила с трудом сумел спастись бегством. По прибытии на родную Толу, Ван-хан недосчитался едва ли не половины своего войска. И как знать, не было ли это ослабление союзника, который к тому же мог легко стать соперником, хорошо просчитанной стратегией, разработанной таким талантливым политиком, как Темучин? Может быть, когда-нибудь мы узнаем ответ на этот вопрос. Ясно одно: после найманского похода отношения между кераитами и монголами серьезно испортились. Тогрил, до этого безоговорочно доверявший своему названому сыну, теперь начал испытывать сомнения, которые вдобавок постоянно стремились усилить и Нилха-Сангум, и подвизавшийся теперь у кераитов Джамуха. Трещина между союзниками все ширилась, пока не привела к разрыву союза и гибели Ван-хана Кераитского.
Впрочем, к началу зимы 1202 – 1203 годов союз, хотя и изрядно расшатанный, продолжал сохраняться. Более того, вероятно, благодаря такой же глубоко обдуманной стратегии, Темучину, наряду с ослаблением кераитов, удалось одновременно выступить и в роли их спасителя. Когда успешно наступающие найманы начали уже угрожать самому существованию кераитского ханства, Тогрил вновь отправил послов к Темучину с мольбой о спасении своего народа. Монгольский хан немедленно снарядил войско, поставил во главе его своих лучших полководцев – первого нукера Боорчу и джалаира Мухали – и бросил армию к месту битвы. Разгром кераитского ханства и подчинение его найманам в планы Темучина никак не входили: кераитские земли были естественным буфером между владениями монголов и Найманским ханством.
Монгольская помощь подоспела вовремя. Натиск найманов был отражен, и те вернулись на запад, в свои степи. После этого в Черном бору у Толы состоялась последняя личная встреча старых союзников – престарелого Тогрила и сорокалетнего Темучина. Безмерно благодарный за спасение Ван-хан как мог, старался выразить свою глубокую признательность названому сыну. Он вспоминал, сколько раз и этот его почтительный «сын», и ранее – его родитель Есугэй-багатур оказывали ему, Тогрилу, помощь в самых стесненных обстоятельствах. И, наконец, совсем умиленный, он сказал то, что и желал услышать от него Темучин: «Я уже стар. Я до того одряхлел, что пора мне восходить на вершины... Кто же тогда примет в управление мой улус? Младшие мои братья – негодные люди. Сыновей у меня все равно, что нет: один-единственный Сангум. Сделать бы мне сына моего Темучина старшим братом Сангума!» («Сокровенное Сказание», § 164). Слова эти, в сущности, означали, что Ван-хан решил после своей смерти передать основы управления кераитским ханством в руки названого сына, а Нилха-Сангум при этом становился вассалом монгольского хана. Конечно, такой расклад никак не мог понравиться ни Сангуму, ни обретавшемуся в ставке Тогрила Джамухе. Пока они, однако, сделать ничего не могли.
Темучин понимал, что неожиданное решение Ван-хана вызовет сопротивление не только Нилха-Сангума или Джамухи, но и многих людей из самого близкого окружения Тогрила. Поэтому он заставил дряхлого кераитского хана провести обряд установления отцовства согласно всем степным обычаям, с жертвоприношениями и взаимными клятвами. Среди этих клятв одна заслуживает особого внимания: Ван-хан и Темучин дали друг другу слово не верить многочисленным клеветникам, не позволить злобе взять верх над добрыми отношениями, верить только друг другу и тем словам, которые ими будут произнесены лицом к лицу.
Чтобы еще более укрепить новые отношения между монгольским и кераитским ханствами, Темучин решил устроить «перекрестный» брак. Он попросил для своего старшего сына Джучи руки дочери Ван-хана Чаурбеги, а сыну Тогрила, Нилха-Сангуму, он предложил руку собственной дочери Оджин-беги. И тут великолепный план Борджигина впервые дал трещину: Нилха-Сангум яростно воспротивился такой замечательной «рокировке». И хотя в открытую, опасаясь мощи Темучина, он свой отказ не афишировал, но старался всячески затянуть переговоры, постоянно уговаривал своего отца не торопиться с заключением браков, по его мнению, не соответствующих достоинству старинного рода кераитских ханов. В конце концов, он добился своего: переговоры, фактически, были прерваны, чем Темучин остался крайне недоволен и не преминул поставить об этом в известность Ван-хана.
Об этом охлаждении между «родственниками» узнал Джамуха и начал действовать так, как умел, пожалуй, лишь он один – этот «Макиавелли монгольской степи». Он завязал сношения со всеми людьми, которые по какой-либо причине могли быть недовольны Темучином: Нилха-Сангумом, Алтаном, Хучаром, Даритай-отчигином и многими другими. Джамуха утверждал, что Темучин хорош только на словах, а на деле ненавидит своих ближайших соратников и союзников и даже готовится предать их найманам, постоянно обмениваясь при этом послами с Таян-ханом. Дыма без огня не бывает: такие тайные посланцы к Таян-хану наверняка отправлялись, но каково было конкретное содержание этих сугубо секретных переговоров с найманским властителем, для нас навсегда останется тайной.
Когда Джамуха счел почву достаточно подготовленной, он предложил всем заинтересованным сторонам заключить тайный военный союз против Темучина. Тайным он был потому, что непреклонной оставалась позиция Тогрила, который верил своему названому сыну больше, чем всем его многочисленным недоброжелателям. Тогда Нилха-Сангум пообещал заговорщикам любыми способами переубедить своего несговорчивого, но уже такого старого отца. Он лично, без свидетелей, отправился в юрту Ван-хана и приступил к обработке родителя. Сам он был убежден в своей правоте (и, скорее всего, был действительно недалек от истины), потому и слова его, обращенные к отцу, звучали более чем убедительно: «Уже и теперь, когда ты таков, каков есть, нам ничего не позволяется. Когда же на самом деле ты, государь мой и родитель, «белому покропишь, черному запретишь», нам ли будет вверен улус твой (выделено мной – авт.) – улус, с такими трудами собранный твоим родителем Хурджахус-Буюрук-ханом: Кому же и как будет передан улус?» («Сокровенное Сказание», § 167).
Зажатый между интересами двух своих сыновей – родного и названого – бедный Ван-хан взмолился: «Как могу я покинуть своего сына, свое родное детище (в данном случае Темучина – авт.)? Но ведь в нем доселе была опора наша, возможно ли злоумышлять на него: Ведь мы заслужим гнев небесный» («Сокровенное Сказание», § 167).
Слова старого отца чрезвычайно рассердили Нилха-Сангума, и он в сердцах хлопнул дверью и вышел вон. Несчастный Ван-хан, разрывающийся между любовью к родному единственному сыну и верностью к старому испытанному соратнику! Полночи думал старый кераит, но, в конце концов, родная кровь взяла верх, он вызвал к себе Сангума и сказал ему примерно следующее: делайте, что хотите, а я умываю руки. Таким образом, Ван-хан перестал быть препятствием, и заговор против Темучина, наконец, обрел реальную силу.
Заговорщики решили воспользоваться уже имеющимся предлогом – двойным сватовством. Нилха-Сангум предложил хитрый ход: объявить, что они, якобы, согласны отдать Чаур-беги в жены Джучи и потому призывают Темучина на сговорный пир с тем, чтобы закрепить свадебную сделку. А уже на пиру монгольского хана надо захватить или убить – уж как получится. План был неплох, и надо сказать, что Темучин, которому было неизвестно о судьбоносном разговоре отца с сыном в юрте, поверил в серьезность брачных намерений кераитов. Получив это известие, он с десятком верных людей немедленно выехал на Толу.
Путь в Черный бор от родных кочевий был неблизким, и, как ни спешил Темучин, но по дороге он вынужден был остановиться на ночлег у старинного друга своего отца Мунлика-эчиге. Хан рассказал старому соратнику и другу, куда и зачем он едет, и тут умудренный немалым жизненным опытом Мунлик высказал довольно обоснованные сомнения в искренности кераитов: «Сами же они только что нас унижали и отказывались выдавать Чаур-беги. Как же это могло случиться, что теперь, наоборот, они сами приглашают на сговорный пир?.. Чисто ли тут дело? Вникнув в это дело, неужели ты, сын, поедешь?» («Сокровенное Сказание», § 168). Темучин послушался верного хонхотанца и не поехал дальше, отправив на пир своих нукеров Бухатая и Киртая. Когда те явились в Черный бор без хана, кераитские конспираторы поняли, что их тайный план раскрыт, и решили действовать не таясь и без проволочек. Назревавший исподволь конфликт начал переходить в открытую стадию.
Ситуация в начале 1203, судьбоносного для монгольской степи года, явно складывалась в пользу противников Темучина. Особенно тяжелыми для монгольского хана оказались последствия раскола в его собственном улусе. Алтан, Хучар и Даритай-отчигин сочли момент удобным и откочевали от Темучина, отказавшись подчиняться избранному ими же хану. С ними ушли тысячи людей – по разным данным, от одной трети до половины населения улуса. Да и ряд других монгольских обоков, формально сохранивших верность Темучину, фактически занял выжидательную позицию, отнюдь не спеша становиться под его девятихвостый бунчук. В сущности, монгольский владыка в тот момент мог опираться только на собственную немногочисленную дружину и два союзных обока – урутов и мангутов. Надо, впрочем, сказать, что, проиграв в количестве, монгольский хан значительно приобрел в качестве. Оставшиеся с ним были верные из верных. Преданность нукеров, многие из которых служили Темучину уже два десятка лет, понятна. Новые же союзники, уруты и мангуты, сами поставили себя в положение, когда только верность Темучину могла сохранить уважение к ним народов степи. Слишком громким был их уход от Джамухи, и возвращение в покинутый лагерь было невозможно: это значило полностью потерять лицо, стать посмешищем для всех монгольских родов.
И все же этот выигрыш в качестве не стоит переоценивать, ведь каждая из противостоявших Темучину группировок – кераиты Ван-хана, монголы Джамухи, даже Алтан и Хучар со товарищи – могла выставить количественно большее войско, чем то, которым располагал потомок Борджигинов. Вот этим своим превосходством и поспешили воспользоваться враги монгольского хана. В кераитской ставке решили немедленно атаковать нутуг Темучина, с тем, чтобы, используя внезапность нападения, покончить с претендентом на власть в степи. Идея была неплохой – впоследствии сам Темучин с успехом применял подобную тактику. Кераитский план внезапного нападения тоже имел все шансы на успех, поскольку заговорщики действовали стремительно. Тем более, сам Темучин едва ли мог предположить такое развитие событий: ведь о предательстве Ван-хана ему было неизвестно. Даже и то, что он не приехал на пир, было в тот момент не более, чем мерой предосторожности. Поэтому от Мунлика монгольский хан спокойно поехал домой, не ожидая каких-либо каверз, в то время как кераиты уже скрытно поднимали свои самые верные войска. Темучина вновь, в который уже раз, спасла случайность. Такие счастливые случаи, однако, повторялись в жизни сына Есугэя столь часто, что он сделал вполне закономерный вывод о том, что ему помогает само Вечное Небо. Заметим, что этот вывод привел к чрезвычайно серьезным последствиям – рекам пролитой крови и созданию самой могучей державы в мировой истории. И поистине удивительно, что всего этого не было бы, если бы один из заговорщиков, Еке-церен,{По данным Рашид ад-Дина, этот Еке-церен был одним из ближних нукеров Ван-хана. «Сокровенное Сказание» называет его младшим братом Алтана, что, в свете дальнейших событий, представляется более вероятным.} оказался более сдержанным на язык.
Дело в том, что, когда Еке-церен вернулся в свою юрту со знаменательного совещания, где решали судьбу Темучина, он поведал о принятом там решении своей жене Алахчит. Жена тут же велела ему прикусить язык и помалкивать, но эти слова успел услышать простой табунщик-харачу по имени Бадай, который как раз в этот момент заносил в юрту надоенное молоко. Этот Бадай, по-видимому, не отличался особенно острым умом и решил посоветоваться со своим более разумным товарищем Кишликом. И Кишлик сумел сложить два и два: ему уже приказали подготовить коней для некоего похода. Оба табунщика решили бежать к Темучину и предупредить его о кераитской угрозе. Не мудрствуя лукаво, они вскочили на тех самых подготовленных коней и той же ночью прибыли в ставку монгольского хана. Здесь они рассказали все, что им удалось узнать, и, видимо, слова их были достаточно убедительны. Темучин безоговорочно поверил этим пастухам-харачу и в эту же ночь, бросив все, бежал. Как выяснилось позже, если бы он промедлил хоть час-другой, было бы уже поздно. Стоит добавить, что Бадай и Кишлик за это свое деяние позже были награждены поистине по-царски: Темучин объявил их «тарханами», то есть свободными, и сделал тысячниками в своем войске. А столетие спустя потомки Бадая и Кишлика добавляли к своему имени приставку «тархан», нося ее как высочайшее звание.
Бегство Темучина спасло ему жизнь, но обстановка для него по-прежнему оставалась критической. Буквально по пятам за его небольшой армией (скорее, отрядом) следовало войско Ван-хана. Когда же ему удалось немного оторваться от этих врагов, Темучин едва не попал из огня да в полымя: с другой стороны на соединение с Тогрилом Кераитским шел Джамуха со своими джаджиратами, катакинами и салджиутами. Лишь чудом, благодаря резвости своих коней, монгольскому хану удалось вырваться из этих клещей.
В местности Калаалджит-элет, у южного склона Мау-ундурских высот, Темучину удалось наконец закрепиться и привести в порядок свое небольшое войско. Сложно сказать, какими силами располагал монгольский хан накануне сражения с могучей коалицией Ван-хана и Джамухи. Но даже по самым завышенным оценкам, его армия не превышала десяти тысяч человек – то есть, уступала войскам противника в несколько раз. Шансов на победу у Темучина не было, и он сам это прекрасно понимал, но все же не стал уклоняться от битвы. Более того, понимая, что враги способны просто раздавить его численным превосходством, он принял решение атаковать противника самому: эта самоубийственная атака давала хотя бы мизерный, но единственный шанс на успех.{В «Сокровенном Сказании» приводится легенда о том, что этот совет организовать внезапную атаку Темучин получил от главнокомандующего вражеского войска Джамухи, который, кроме того, передал своему былому аньде и особенности построения армии коалиции. Но при всем уважении к такому мастеру интриг, как Джамуха, в подобное верится с трудом. Более вероятным представляется рассказ Рашид ад-Дина, согласно которому о расположении вражеского лагеря Темучину доложили два его разведчика, наблюдавшие за врагом с Мау-ундурских высот. На основании их донесения и был составлен план очень рискованной атаки, которая, однако, едва не привела к успеху.} Острием атакующего копья должны были послужить уруты и мангуты; нукеры Темучина стали вторым эшелоном прорыва.
Рашид ад-Дин пишет, что битва при Калаалджит-элет и через сто лет после описываемых событий была чрезвычайно знаменита: о ней пели степные певцы и рассказывались легенды. Неувядаемой славой покрыли себя воинственные уруты и мангуты, шедшие в авангарде небольшой монгольской армии. Они, невзирая на потери, смели и передовой полк джиргинцев, и прикрывающие главные кераитские силы отряды тубегенцев и дунхаитов. Ван-хан бросил на монголов своих лучших воинов – личную тысячу тургаудов, но и они были разбиты. Наконец, Нилха-Сангум бросается на атакующих врагов с главным силами... и падает, пораженный стрелой в щеку. Кераитское войско начало медленно отступать, и в какой-то момент стало казаться, что монголы вот-вот опрокинут врагов – тем более, что Джамуха берег собственных воинов и отнюдь не стремился контратаковать (вообще, Джамуха предпочитал воевать чужими руками, стремясь ослабить и своих врагов, и своих временных союзников: он, вероятно, хорошо знал китайскую притчу о двух тиграх, убивающих друг друга в долине, и хитрой обезьяне, наблюдающей за этим с дерева, а потом становящейся хозяйкой положения). Но для столь удивительной победы над многократно превосходящими силами противника монголам Темучина элементарно не хватило времени. Солнце уже садилось за вершины гор, и Темучин приказал отступить на исходные позиции. Кераиты, ошеломленные ранением своего вождя, их не преследовали.
Таким образом, знаменитая битва формально закончилась вничью; однако для Темучина такой исход был равносилен поражению. Сил на повторение атаки попросту не было, слишком велики были потери в сражении. Скрепя сердце, монгольский хан дал приказ об отступлении. Этот вынужденный отход оказался крайне тяжелым. Многие нестойкие воины, после поражения разуверившиеся в своем вожде, стали покидать ряды его войска. Дезертирство приняло поистине массовый характер: по свидетельству Рашид ад-Дина, разбежалось более половины монгольской армии. В конце концов, Темучин привел свои изрядно поредевшие отряды в болотистую местность Балджунах,{Эти почти непроходимые болота находились к югу от реки Халхин-гол и представляли собой нечто вроде естественного убежища.} где смог наконец-то перевести дух. Когда пересчитали воинов, оказалось, что с Темучином в балджунахские болота пришло всего лишь две тысячи шестьсот человек. Но то были действительно вернейшие из верных, подлинное ядро его армии. Впоследствии эта группа получила звание «балджунту» – то есть «балджунахцы», и не было в монгольской армии звания почетней.



Монгол убивает противника


«Балджунахское сидение» – один из тяжелейших периодов в жизни Темучина, которую и без того не назовешь легкой. Постоянный голод, отсутствие нормальной питьевой воды, – пили застоявшуюся болотную жижу, – тяжелое психологическое состояние после понесенного поражения. И в то же время, как это ни парадоксально, Балджунах стал и синонимом возрождения. Ведь, несмотря на все невзгоды, Темучину удалось сохранить костяк своей армии. Сподвижники не предали своего хана, хотя примеров обратного поведения в степи было сколько угодно: достаточно вспомнить периодические взлеты и падения того же Тогрила. А, как говорится, были бы кости, а мясо нарастет. К тому же, сидя в Балджунахе, Темучин узнал, что кераиты после ранения Сангума отказались от преследования и отступили на север. И это уже давало отличные возможности и для военного, и для дипломатического маневра.
Поздней весной 1203 года Темучин вывел свое небольшое войско из Балджунаха в местность Далан-нэмургес на реке Халхин-гол (тогда – Халха). Отсюда он, разделив армию на две равные части, двинулся вниз по Халхин-голу, удерживая под своим контролем оба берега реки. По дороге к озеру Буир-нур монголы кормились охотой на дикого зверя. Тогда же Темучину, действующему то угрозами, то лестью, удалось склонить на свою сторону один из крупнейших обоков хонгиратского племени, кочевавший в тех местах. Такое своевременное усиление позволило ему получить, наконец, так необходимую его армии передышку. В конце концов, Темучин со своим улусом остановился на богатых травой берегах речки Тунге, вблизи озера Буирнур. Здесь он провел все лето, собирая силы, откармливая коней и ведя хитроумную дипломатическую подготовку новой войны с кераитами.
Монгольский хан отправил послов ко всем своим противникам с целью, по возможности, расколоть сложившуюся против него коалицию. К Ван-хану его послы обратились с длинной речью, в которой Темучин напоминал кераитскому хану о том, скольким тот обязан и самому Темучину, и его отцу. Упреки попали в цель: Ван-хан прослезился и даже отправил к названому сыну собственного посланника – просить прощения за причиненные обиды. Это, впрочем, уже не могло погасить конфликта: старый Тогрил уже мало что решал в своем улусе, а его сын Нилха-Сангум был и оставался непримиримым противником монгольского владыки. Сангум не поверил сладким речам Темучиновых послов, и сам напомнил им, как раньше сын Есугэя называл Ван-хана «кровожадным старикашкой», а его, Сангума, годным только крутить хвосты овцам. И кераиты продолжили подготовку к решающему столкновению.
Куда больший успех имело посольство, отправленное Темучином к своим неверным родственникам – Алтану, Хучару и Даритаю. Темучин призвал их вспомнить события 1186 года, когда решался вопрос о том, кому быть ханом монголов-нирун. Тогда ведь сам сын Есугэя предлагал ханство и Алтану, и Хучару, но те отказались, предоставив престол Темучину и поклявшись верно ему служить. Напомнил он им и о непостоянстве Ван-хана, который, столько лет будучи другом Борджигинов, внезапно стал их врагом. Темучин предрекал ту же судьбу и своим родичам-отщепенцам, и, надо сказать, эти его слова явно подействовали на них нужным для монгольского хана образом. Отступники решили повременить с помощью кераитам, более того – по сведениям Рашид ад-Дина, якобы даже сами решили напасть на кераитские кочевья, попытавшись сыграть собственную партию в борьбе за власть в монгольской степи. Трудно сказать, насколько соответствует истине это сообщение персидского историка, но факт остается фактом: никакой помощи от монгольских противников Темучина кераиты так и не получили. В стороне остался и вечно выжидающий Джамуха.
Осенью 1203 года Темучин оказался вполне подготовлен к большой войне с кераитами за власть в степи. Его военные силы по-прежнему значительно уступали военным возможностям кераитов, но монгольский хан решил проделать тот же маневр, который ранее не удался Тогрилу и Сангуму. Темучин решил определить исход войны внезапным нападением на ставку Ван-хана. Чтобы обеспечить эту внезапность, хан придумал хитрость в стиле своего старого друга-врага Джамухи.
В степи давно было известно, что брат Темучина, Джочи-Хасар, поссорился с первенцем Есугэя. Действительно, у Хасара и Темучина всегда были непростые отношения, подогреваемые и скрытым соперничеством, и завистью младшего брата к старшему. Вспомним, что Джочи-Хасар – хорошо ли, плохо ли – в течение десятилетия замещал Темучина на ханстве и сполна вкусил от сладкого яблока власти. Считая себя не менее достойным правителем, чем старший брат, Хасар откололся и ушел от Темучина, в то же время не примкнув и к его врагам. Неверный братец, однако, просчитался: с ним не пошел почти никто; монголы предпочли остаться верными куда более богатому талантами первенцу Есугэя. В конце концов, Джочи-Хасар впал в полную нищету и брошенный всеми, включая собственную семью (которая выбрала более сытую жизнь в кераитской ставке), скитался по степи. Будучи уже на грани смерти от голода, он пришел с повинной к Темучину на его стоянку у реки Тунге. Хан простил своего блудного брата, – хорошими воинами не разбрасываются, – но решил, пока об этом событии не стало известно в степи, сделать хитрый ход.
Он отправил в кераитскую ставку на Толу двух старых нукеров Джочи-Хасара с тем, чтобы они передали Ван-хану, якобы от имени Хасара, что тот готов перейти на сторону кераитов. Поскольку Ван-хан хорошо знал обоих как давних сподвижников младшего брата Темучина, он поверил посланцам. Не последнюю роль сыграло и то, что семья Джочи-Хасара проживала у кераитов, так что это обращение ее главы выглядело вполне оправданным. В общем, ход Темучина оказался хорошо рассчитан и позволил ему убить сразу двух зайцев. Во-первых, он успокоил Тогрила насчет возможного монгольского наступления, изобразив дело так, будто бы в ставке монголов бушуют раздоры. Во-вторых, посланцы сработали и как разведчики, определив точное место кочевки Ван-хана и силы, которыми тот располагал. К тому же положительный ответ кераитского вождя подразумевал, что послы Хасара должны отвезти это известие своему господину. То есть, после успешной разведки они без каких-либо препятствий могли вернуться к Темучину, который с лучшими своими войсками скрытно подходил к Черному бору.
Так все и случилось. Мнимые послы были отпущены, и вскоре Темучин уже знал, что кераиты не ждут монгольского нападения, а Ван-хан беспечно пирует в своем золотом шатре. И тогда Темучин бросил своих орлов-нукеров во внезапный набег. Монголам удалось окружить кераитскую ставку, и после трехдневного ожесточенного боя остатки кераитов сдались на милость монголов. Ван-хану и Нилха-Сангуму, правда, удалось бежать, но кому были опасны два беспомощных скитальца – без войска, без богатств? Кераитский улус был поделен между победителями, а вскоре Темучин получил известия, что оба его кераитских противника погибли. Ван-хан, пытавшийся бежать к Таян-хану, был убит начальником найманского караула, который не поверил нищему старику, что он и есть знаменитый Тогрил Кераитский. Нилха-Сангум смог добраться почти до Туркестана, но в Кашгарии погиб в схватке с отрядом местного эмира. Так было окончательно уничтожено древнее кераитское ханство, а сами кераиты стали подданными Темучинова улуса.
Победа над кераитами сделала Темучина подлинным хозяином монгольской степи. Со всех сторон, от всех степных обоков к нему потянулись посланцы с выражением покорности. Стремительно росло его войско: весной 1203 года у Темучина было только две тысячи шестьсот человек, а всего через год он располагал не менее, чем пятьюдесятью тысячами конных воинов. Все его противники – Джамуха, Алтан, Хучар, меркитский Тохтоа – бежали к Таян-хану найманскому. Дядя Даритай-отчигин пришел к победоносному племяннику с повинной головой, был лишен всех богатств и людей, но жизнь ему хан сохранил.
Зиму 1203 – 1204 годов Темучин посвятил серьезной реформе своего сильно разросшегося войска и установлению нормального порядка в огромном улусе. Здесь, в степи Темен-кеере, формирующаяся монгольская держава начала обретать тот облик, под которым и вошла в историю.
В военной реформе главным нововведением Темучина стал отказ от родового принципа комплектования армии. Вместо исконного деления на родовые отряды, все войско Темучина было разделено на десятки, сотни, тысячи и тумены – каждый под командованием поставленного ханом начальника. Родовые связи при этом, за редким исключением, не брались в расчет, зато власть воинских начальников в своих отрядах была почти абсолютной. Во главе каждого, даже самого мелкого воинского соединения Темучин постарался поставить людей из числа своих верных «балджунту», то есть проверенных и лично преданных хану воинов. Родовые старшины в военное время теряли всякую власть в армии. Это позволило значительно укрепить воинскую дисциплину и сделало монгольскую армию великолепно управляемым механизмом.{Подробнее об особенностях монгольской армии, ее тактике и стратегии см. в главе 9.}
Другим крупным новшеством стало образование особого, подчиненного непосредственно хану, корпуса кешиктенов-телохранителей. Он делился на три части: кебтеулов – ночную стражу, тургаудов – дневную гвардейскую стражу, и собственно кешиктенов. Первые две группы находились на особо привилегированном положении и набирались из сыновей нойонов, тысячников и сотников. Кебтеулов было восемьдесят, а тургаудов – семьдесят человек. Из числа же лучших монгольских богатырей была отобрана тысяча гвардейцев-кешиктенов (после 1206 года эта ханская тысяча разрослась до тумена). Таким образом, Темучин создал мощный военный кулак из людей лично преданных хану. Служба в этой гвардии считалась чрезвычайно почетной (позднее кешиктены стояли выше простых тысячников) и была предметом стремлений для любого ханского воина.

В области внутренней политики главным стало объявление законов, которым должны были подчиняться монголы. Позднее свод этих законов был утвержден на великом курултае 1206 года и известен нам под именем Великой Ясы Чингисхана.{Сохранившиеся законы из Великой Ясы приведены в Приложении 2, в конце этой книги. Принципы построения монгольского государства см. в главе 8.}
В этих делах по упорядочению возникающей великой державы незаметно пролетела зима, а весной 1204 года Темучин получил в общем-то ожидаемое сообщение о том, что могущественный Таян-хан Найманский готовится идти войной на монголов. Известие пришло едва ли не из первых рук. Таян-хан уже зимой решил напасть на Темучина. – «Как быть на земле двум государям в одном владении?» – говорил он (Рашид ад-Дин, Т. I. Кн. 2. С. 146). С целью обеспечить правый фланг в предстоящей войне и этим взять монголов в клещи, найманский властитель направил своего посла к вождю онгутов Алахуш-дигитхури.{«Дигитхури» – скорее всего, неправильное прочтение уже известного нам звания «джаутхури», – «полномочный пограничный комиссар», – которое носил и сам Темучин. Поскольку онгуты испокон веков кочевали у Великой Китайской стены, то есть на границе Китая и Степи, то такое имперское звание представляется самым вероятным для их племенных вождей.} Он предложил онгуту стать его правой рукой в походе против «каких-то ничтожных монголов» («Сокровенное Сказание», § 190). Алахуш-дигитхури оценивал ситуацию куда более трезво и категорически отказался помогать найманам. Более того, он тут же отправил к своему могучему монгольскому соседу посла с подробным рассказом о намерениях Таян-хана.
Сведения, сообщенные онгутским послом, конечно же, не застали Темучина врасплох. Уже после победы над кераитами стало ясно, что главной схватки за гегемонию в Великой степи избежать не удастся. К тому же Таян-хан стал последним прибежищем для всех монгольских противников Темучина. У найманов с крупными силами последних непокорившихся монгольских племен обретался бывший побратим, а ныне заклятый враг Джамуха. К Таян-хану бежали и родичи-отступники Алтан и Хучар и непримиримый родовой ворог Борджигинов – Тохтоа-беки Меркитский. Так что, пока на западе над монгольской державой нависал найманский хан с его огромной военной мощью, Темучин не мог быть спокоен за свою власть.
Сразу же по прибытии посла онгутов Темучин собирает совещание нойонов. На повестке дня один главный вопрос: какую стратегию выбрать в борьбе с найманами – оборонительную или наступательную. Большинство нойонов выступило против немедленного наступления, мотивируя это тем, что после зимы кони отощали и не выдержат такого долгого похода. Значит, нужно либо ждать найманскую армию в родных кочевьях, либо отложить собственный поход на максимально возможный срок. Но против этого резко выступил самый младший брат монгольского хана – Тэмуге-отчигин. Он считал, что следует ударить немедленно, пока враги этого не ждут. Младшего Борджигина активно поддержал Белгутэй, выдавший эффектную речь, воспевающую монгольскую доблесть. В конце концов, точку зрения братьев поддержал и Темучин. Поздней весной 1204 года монгольское войско выступило в поход на запад.
К тому времени в поход уже выступил и Таян-хан; к началу лета он находился в горах Монгольского Алтая. В это время его авангард и столкнулся с передовыми разъездами монгольской конницы. Несколько монголов попало в плен вместе с конями, и вид эти кони имели довольно удручающий. Таян-хан обратил на это внимание своих нойонов и предложил довольно здравую идею: не атаковать монголов, а измотать их притворным отступлением до самых южных отрогов Алтая и там уже дать сражение, в котором найманы на своих откормленных конях будут иметь преимущество. Но против этих намерений Таян-хана резко выступил его горячий сын Кучлук, назвавший этот план «планом труса». Неожиданно Кучлука поддержал нойон Хорису-беки (тот самый, что убил Ван-хана), обрушившись на собственного хана с упреками в трусости и неумелом управлении войском. Озлобленный этими обвинениями, Таян-хан дрогнул и отдал приказ наступать. Решение это оказалось для него роковым.
В середине лета найманское войско форсировало реку Орхон и двинулось навстречу монголам по предгорью Наху-гуна – одного из восточных отрогов Монгольского Алтая. Здесь найманский авангард и натолкнулся на монгольскую армию. Темучин перестроил войско в боевой порядок и погнал передовой найманский отряд к горам, где с основным войском стоял Таян-хан. Найманский хан, который с высот Наху-гуна хорошо видел монгольских конников, растерялся и, не зная, как поступить, обратился за советом к Джамухе, который его сопровождал. И здесь былой аньда Темучина сослужил побратиму свою последнюю службу. Он насмерть запугал Таян-хана и «четырьмя псами, питающимися человеческим мясом» (Джебэ с Хубилаем и Джелмэ с Субэдэем), и грозными урутами и мангутами, и «отродьем демона Гурелгу-Мангуса» – могучим Джочи-Хасаром. Исключительно живописный рассказ об этом, мягко говоря, странном поведении Джамухи приводится в «Сокровенном Сказании», и автору остается только отослать читателя к этому первоисточнику.



Монгольские воины в бою. Персидский рисунок XIV в.


Таян-хан же, напуганный сверх всякой меры, отступал все дальше и дальше в горы. Войско его совершенно потеряло управление, а тут еще Джамуха со своими людьми окончательно отделился от найманов и послал Темучину весточку с призывом смело атаковать найманов, до смерти напуганных и не способных к организованному сопротивлению. Темучин, однако, ввиду подступающей ночи, ограничился тем, что со всех сторон оцепил гору Наху-гун и стал ждать, когда созревшее яблочко само упадет ему в руки. Монгольский хан не ошибся: ночью найманы попытались бежать, но бегать в ночных горах – дело опасное. Очень многие погибли, сорвавшись с круч, а большинство уже к утру было захвачено в плен. Среди плененных оказался и Таян-хан, который по приказу Темучина тут же был убит. Лишь царевичу Кучлуку с небольшой горсткой людей удалось бежать на запад, за Алтай, в бывшие земли Буюрук-хана. Недолгими оказались и раздумья союзных найманам монголов – в тот же день катакины, салджиуты, джаджираты и остававшаяся еще союзниками Джамухи часть тайджиутов и хонгиратов выразили полную покорность великому монгольскому хану. При этом сдавшиеся на милость победителя Алтан и Хучар были казнены как предатели. Сам Джамуха с группой ближних нукеров бежал в степь, утратив последнюю надежду восторжествовать, наконец, над Темучином.
Разгром найманов стал эпохальным событием в истории Великой степи. Впервые со времен Тюркского Вечного эля вся ее восточная половина оказалась объединена под властью одного человека. Еще оставались непобежденные враги: бежавший на Иртыш к кыпчакам Кучлук, яростные меркиты во главе с Тохтоа и Дайр-усуном; наконец, скитался где-то в степи бессильный, но все же опасный Джамуха. Но эти силы уже не могли угрожать власти Темучина. Остаток 1204 и 1205 год владыка степи и потратил на решение этих последних задач перед провозглашением империи. Сначала были разгромлены родовые враги – меркиты. Большая часть меркитов была перебита или отдана в рабство, однако Тохтоа вновь удалось бежать далеко на запад в иртышские степи к Кучлуку. Тогда пришел черед Кучлука и Тохтоа. В 1205 году их объединенное войско было наголову разбито на берегу Иртыша.{По Рашид ад-Дину и Юань-ши, это произошло в 1208 году. Однако, ими, вероятно, спутаны два разных похода на Кучлука.} Кучлук опять сумел бежать, на этот раз к кара-киданьскому гурхану, но Тохтоа погиб, а его сыновья с остатками меркитов ушли за Иртыш к кыпчакам.{В конечном итоге и здесь меркитам не удалось скрыться от гнева Чингисхана. В 1218 году остатки меркитов были уничтожены монгольским войском под командованием Джучи и Субэдэй-багатура.} Осенью того же года и старый соперник Темучина, Джамуха-сэчен, был предан собственными нукерами и привезен ими к монгольскому хану. Последний враг и старинный друг также был казнен, но, согласно повелению Темучина, похоронен со всеми почестями. Великая дружба-вражда завершилась.


Провозглашение Темучина Чингисханом. Персидский рисунок XIV в.


Итак, к концу 1205 года вся Восточная степь полностью покорилась Темучину. А в марте наступившего нового года Барса (1206 год) на великом курултае при огромном стечении народа Темучин был поднят нойонами на кошму из белого войлока и провозглашен великим ханом всех народов Степи – Чингисханом. Там же Чингисхан объявил о создании Йеке Монгол Улус – Великой Державы монголов. Великая степь вступила в новую эру.
Просмотров: 7221