Александр Доманин

Монгольская империя Чингизидов. Чингисхан и его преемники

Глава 12. Угедэй – первый преемник

 

Смерть Чингисхана стала серьезным потрясением для созданной им империи. Слишком велик был его личный авторитет, непомерно огромна его ханская власть, совершенно уникальным было его место в самой сердцевине монгольского менталитета – как боговдохновенного, священного лидера монгольского народа, творца всех монгольских побед. История знает немало примеров, когда могучие империи так и не могли пережить смерть своего основателя: державы Александра Македонского, Карла Великого или Тамерлана очень ненадолго пережили своих творцов. Справедливости ради надо сказать, что есть и обратные примеры: Римская империя после смерти Октавиана Августа, Персидская держава после бесславной гибели Кира. Но и эти два последних случая свидетельствуют, что сохранение единства империи являлось исключительно непростой задачей. Римская империя была создана неподражаемым, величайшим политическим гением Августа, который за период своего долгого правления сумел заложить настолько прочные основы для ее существования, что его преемнику Тиберию удалось справиться с неминуемыми центробежными тенденциями ценой сравнительно небольших усилий. В Персии же гением оказался сам фактический преемник (заметим, нелегитимный), который сумел заново соединить уже распавшуюся державу. Наиболее же сходный случай – держава Александра Македонского – доказывает, что без тщательного государственного строительства и при отсутствии достойного преемника империя почти обречена на распад; и, заметим, чем выше был военный талант основоположника, тем быстрее и серьезнее – крушение эфемерного единства.
Чингисхан, несомненно, был военным гением. Его держава включала в себя народы, абсолютно чуждые по менталитету и образу жизни завоевателям. Однако империя, им созданная, отчего-то не распалась и, пусть с серьезными изменениями и проблемами, просуществовала еще более сотни лет. Мы назвали две составляющих стабильности – организационно-политические усилия титана-основателя и наличие талантливого преемника. С первым в империи Чингизидов, надо признать, дело было в порядке: Великая Яса и продуманные реформы в сфере управления и армии неплохо цементировали Йеке Монгол Улус. Но куда меньше обращают внимание на второй элемент стабильности – наследника власти. А надо прямо признать (хотя некоторые историки пытаются это отвергать) – такой достойный преемник у Чингисхана нашелся: им стал его третий сын Угедэй.
Если смотреть на сложившуюся после смерти Чингисхана ситуацию, отмечая лишь поверхностные факты, воцарение Угедэя кажется совершенно случайным. Ссора двух старших братьев сделала его в 1219 году наследником, хотя первенец Чингисхана Джучи явно превосходил Угедэя воинскими талантами, а Джагатай – непреклонностью в следовании Ясе. Но хан молчаливо согласился отстранить от наследования верховной власти и удачливого полководца Джучи, и жестокого проводника его собственной воли Джагатая. Однако накануне смерти великого завоевателя многое изменилось.
Среднеазиатский поход в значительной мере поменял расстановку сил. Конфликт между двумя старшими сыновьями Чингисхана еще более усугубился, и в конце концов разозленный и униженный Джучи откочевал в подаренные ему отцом северные степи. Здесь он повел себя как самостоятельный владыка и саботировал даже прямые приказы Чингисхана, ссылаясь на собственную болезнь. Терпение монгольского владыки оказалось, видимо, переполнено фактическим отказом Джучи участвовать в Тангутском походе. Недовольство Чингисхана вызывала и мягкость Джучи по отношению к покоренным народам: он не без оснований видел в такой политике зачатки сепаратизма, грозившего скорым развалом созданной столькими трудами империи. Для первенца Чингисхана подобная фронда закончилась плачевно: в начале 1227 года его нашли в степи с переломанной спиной – именно так, без пролития крови, всегда казнили высокопоставленных нойонов, навлекших на себя немилость хана. Вскоре, однако, выяснилось, что Джучи вовсе не лгал, говоря о своей болезни, и Чингисхан, возможно, пожалел о столь поспешном радикальном решении, тем более, что известие об этом он получил уже на смертном одре. Однако Джучи умер, а наследовавший ему сын – Батый – конечно, не мог быть соперником сыновьям Чингисхана в борьбе за верховную власть.
С другой стороны, двадцатые годы XIII века резко усилили позиции младшего сына Чингисхана и Борте – Тулуя. В Среднеазиатском походе он показал себя блестящим полководцем и толковым организатором. При этом Тулуй почти все время находился рядом с отцом и проявил себя как преданный и послушный сын. Велик был его авторитет в монгольской армии; к тому же как младший сын он получал основную долю наследства своего отца – его коренной юрт, командование войсками центра и несметные богатства ханской ставки. Вполне логичной была бы передача ему и основных властных полномочий – ведь не столь велика разница между третьим и четвертым сыном. Но этого не произошло, и перед смертью Чингисхан вновь подтвердил, что своим наследником он хочет видеть Угедэя. И здесь самое время оценить и завещание Чингисхана, и степень его воздействия на дальнейшие события в степной империи.
Уже в предчувствии смерти Чингисхан призвал к себе двух своих сыновей, сопутствовавших ему в Тангутском походе. По иронии судьбы, это были два главных претендента на престол: Угедэй и Тулуй. В шатер умирающего владыки были созваны и старые нукеры Чингисхана – его преданные соратники, и другие члены «алтан уруга», среди которых были, по-видимому, и младшие братья хана – Тэмуге-отчигин и Белгутэй. Здесь, в присутствии десятков свидетелей, Чингисхан и произнес свое завещание. Основные пункты его были просты и неукоснительны к исполнению – вероятно, гарантами этого исполнения и были призванные к смертному одру монгольские полководцы из числа старых соратников хана. Чингисхан потребовал от своих родичей соблюдать единство империи после его смерти, иметь единое мнение и не ссориться, повиноваться его наследнику и не злоумышлять против хана. Тут же он вновь подтвердил, что его политическим наследником, то есть великим кааном, должен стать Угедэй, а хранителем ханского юрта, имущественным наследником и регентом до утверждения Угедэя всенародным курултаем – Тулуй. В максимально жесткой форме было предписано не изменять установленные Чингисханом законы – Великую Ясу – с тем, чтобы не было смуты в государстве. Вероятно, тогда же было высказано и главное политическое требование Чингисхана к своим преемникам: расширять Йеке Монгол Улус до максимально возможных пределов, до «последнего моря». Чингисхан также определил место своего последнего упокоения, обязал соратников провести обряд погребения по старинным монгольским обычаям и скрыть от людских глаз его могилу, чтобы она не стала ни местом возможного поклонения (Чингисхан, в отличие от многих правителей прошлого, не старался представить себя божеством в человеческом облике), ни ареной для столкновения противоположных страстей. Потрясатель Вселенной желал покоиться в мире.
Кстати, по поводу этого последнего пункта завещания великого хана монголов существует бессчетное количество спекуляций и более или менее доказательных версий. Тайна могилы Чингисхана и по сию пору волнует умы миллионов людей. Широко известен такой вариант легенды: великого монгола похоронили в безлюдной степи, при этом вместе с ним были захоронены несметные богатства, награбленные в предшествующих походах. А чтобы предотвратить разграбление могилы Чингисхана, над этим местом прогнали многотысячные табуны коней – дабы захоронение не отличалось от окружающей местности. Это любопытное предание и по сей день будоражит многочисленных охотников за сокровищами, и периодически то тут, то там в монгольской степи появляются очередные кладоискатели, которые, однако, доселе не могут похвастаться какими-либо успехами. И с большой долей уверенности можно говорить, что и не похвастаются никогда.



Помост с гробом Чингисхана


Жизнеописания героев древности часто сопровождаются красивыми легендами; но очень редко эти легенды соответствуют реальной действительности. Так же обстоит дело и с этим, чрезвычайно устойчивым мифом. Сегодня почти очевидно, что не степь, а горы хранят место погребения Чингисхана – точнее, вполне конкретная гора Бурхан-Халдун, сплошь покрытая почти непроходимым лесом. Иное дело, что современные историки и географы не могут идентифицировать эту священную для монголов эпохи Чингисхана гору с какой-либо реальной точкой на географической карте. Уверенно можно говорить только, что она принадлежит к Хэнтэйскому хребту в Восточной Монголии (северная часть хребта находится в российском Забайкалье). А эта горная гряда имеет десятки вершин, подходящих под имеющиеся у нас описания Бурхан-Халдуна. Тем не менее, вполне возможно, что однажды загадка ханской могилы и священной горы будет раскрыта.
Однако, если гробница величайшего завоевателя средневековья и будет когда-либо найдена, то потенциальных первооткрывателей будет, скорее всего, ждать большое разочарование. Едва ли в ней окажутся «золото, бриллианты» и прочие ожидаемые несметные богатства. Дело в том, что монгольские обычаи, в отличие, скажем, от скифских, вовсе не требовали, чтобы вместе с умершим вождем хоронили и принадлежащие ему богатства. Еще меньше такая разорительная традиция согласуется с известным нам образом Чингисхана – человека практичного, равнодушного к роскоши и кочевника до мозга костей. До конца своих дней, несмотря на баснословные богатства, он вел самый простой образ жизни, носил самую обычную монгольскую одежду, был неприхотлив в пище и не придавал значения тому, с какого блюда он ест – золотого или деревянного. В то же время, этот прагматик отлично понимал место ценностей в престиже государства и никогда не разбазаривал их попусту. Предположить, что этот человек, неоднократно говоривший о том, что его завоевания ведутся и для возвышения «золотого рода», отнял у своего наследника завоеванные большими трудами сокровища, вряд ли возможно. А без ясно выраженной воли хана его соратники, прекрасно знавшие привычки своего владыки, никогда не поступили бы столь нелепо. Так что искателям сокровищ Чингисхана лучше распрощаться с надеждами найти сотни тонн золота и десятки сундуков с драгоценными камнями.
Заключая этот небольшой экскурс, скажем, что на звание «могилы Чингисхана» немало претендентов. Это и местность Эрке-Хара в китайском автономном районе Внутренняя Монголия, где находится храм, посвященный великому завоевателю, а посетителю с удовольствием покажут и его «гробницу», и даже «личные вещи» монгольского исполина. Это и Черный Бор на реке Тола (окрестности Улан-Батора), где находилась главная ставка монгольского каана в последние годы его жизни. Есть и более экстравагантные версии: Чингисхан, якобы, похоронен в сердце пустыни Такла-Макан – самого безводного и жуткого места на Земле; могила владыки монголов находится в центре Горного Алтая, и здесь же расположена легендарная Шамбала – средоточие мира. Увы, все эти версии имеют мало общего с действительностью.
* * *
Завещание Чингисхана было ясным и недвусмысленным и отнюдь не потеряло силы с его смертью, как это часто бывает. Огромный авторитет монгольского владыки у его соратников, вера в боговдохновенность всех его действий, преданность памяти вождя нукеров и армии сделали невозможными никакие политические игры на костях умершего. После достаточно долгого траура по великому завоевателю, весной 1229 года состоялся грандиозный курултай, на который съехались все сколько-нибудь значимые фигуры монгольской степи. И в присутствии огромной массы народа Джагатай, Тулуй и брат Чингисхана Тэмуге-отчигин возвели Угедэя на ханский престол и девятикратно поклялись ему в беспредельной верности. Ту же клятву дали и все собравшиеся нойоны. Регент Тулуй передал под власть Угедэя корпус ханских кешиктенов и отказался в его пользу от владычества в центральном улусе. Каковы бы ни были амбиции этого талантливого полководца, он вынужден был исполнить волю своего уже умершего отца.
На курултае 1229 года был поднят и ряд других важнейших вопросов. В полном объеме были утверждены все законы и установления Чингисхана. Яса на вечные времена объявлялась незыблемым законом всех монголов (то есть, по существу, всех кочевников). Были намечены первоочередные внешнеполитические задачи – в рамках того же политического завещания Чингисхана. Приоритетной целью стало окончательное сокрушение Цзинь. Поэтому цзиньский посол, приехавший с траурными подношениями, не был принят новым ханом, а подарки китайского императора брезгливо отвергнуты. Вопрос о новой монголо-китайской войне – войне до победного конца – был предрешен.
Не забыли и о западном театре военных действий. Угедэй подтвердил полномочия Чормагана в Иране, поставив тому цель покончить наконец с Джелал ад-Дином и присоединить к монгольской империи остатки державы Хорезмшахов. Новый хан просил брата Джагатая оказать Чормагану посильную помощь в этом деле. Забегая вперед, скажем, что за период правления Угедэя, несмотря на недостаток военных сил у монголов, основные задачи были выполнены. В 1231 году погиб Джелал ад-Дин, и вскоре покорились Западный Иран и Азербайджан. К концу 1236 года было захвачено все Закавказье; Грузия и Армения признали монгольскую власть. Монголы двинулись и дальше на запад, нанеся тяжелое поражение Румскому султанату в Малой Азии. Смерть Чормагана в 1241 году ненадолго притормозила монгольское наступление, которое возобновилось уже после смерти Угедэя.
Третьим крупным фронтом монгольских завоеваний стало северо-западное направление, где продолжали активное сопротивление волжские булгары и кыпчаки-половцы. Осенью 1229 года монголы под командованием Субэдэй-багатура разбили булгар, однако их поволжские города устояли. А в 1230 году Субэдэй был отозван ханом на войну с Цзинь, и на северо-западе установилось шаткое равновесие.
Помимо внешнеполитических задач, курултай 1229 года решил и ряд назревших внутренних проблем. Главным деянием стало учреждение ханской канцелярии – фактически, центрального правительства Монгольской империи (по другим данным, это произошло в 1231 году). Верховным канцлером, или, выражаясь современным языком, премьер-министром, был назначен уже известный нам Елюй Чуцай. Этот выдающийся представитель царского рода киданей исполнял свою должность весь период правления Угедэя, а его власть, по существу, мало в чем уступала ханской. Елюй Чуцай пользовался безграничным доверием хана и, надо признать, оправдывал это доверие в полной мере. При нем было упорядочено налогообложение, и сам Угедэй был потрясен тем огромным потоком ценностей, которые стали поступать в ханскую ставку. Также при подсказке Елюй Чуцая Угедэй назначил на места своих полномочных представителей – таньмачи и даругачи, с подробным определением их прав и обязанностей. Так при Угедэе началась постепенная трансформация Монгольской империи из сугубо военной державы в классическое бюрократическое государство, хотя и с необычно большой военной составляющей.
Наконец, после годового перерыва, посвященного упорядочению дел в державе, Угедэй приступил к решению основной задачи, завещанной его великим отцом: была возобновлена война с Цзинь. Войска монголов наступали с двух направлений: северной армией, действовавшей в районе реки Хуанхэ, командовал сам хан; юго-западной, перед которой стояла задача пробиться в Цзинь через Сычуань и Сунские земли, – вызванный с Волги Субэдэй-багатур. Субэдэй, однако, в декабре 1230 года потерпел относительную неудачу под заставой Тунгуань – ключевой китайской крепостью, запиравшей путь на восток, – и на посту командующего его сменил брат хана, Тулуй. Вскоре Тулую удалось разгромить большую цзиньскую армию и, после тяжелого изнурительного похода, к началу 1232 года пробиться в непокоренные цзиньские области. Успешно действовала и северная армия, которой удалось форсировать Хуанхэ и нанести ряд серьезных поражений китайским войскам. Летом, однако, наступление застопорилось. Угедэй решил переждать жаркое время в родных северных степях, а Тулуй неожиданно тяжело заболел (по некоторым сведениям, был отравлен китайскими монахами). Осенью 1232 года он умирает, и командование вновь переходит к Субэдэю, который, собственно, и доводит дело до конца.



Портрет Угедэй-хана


Параллельно этому происходили любопытные события и на северо-востоке. В 1231 году Угедэй направил монгольский тумен во главе с Саритаем и приданную ему значительную группировку вспомогательных войск на Корею. Предлогом для войны вновь стало убийство посла, но именно здесь Угедэй впервые объявил, что главной целью монгольской державы является покорение всех окружающих народов. Корея оказала монголам серьезное сопротивление, и в 1231 году задачу ее завоевания решить не удалось. В следующем году Саритай вновь вторгается в Корею с еще большими силами, и, несмотря на гибель самого командующего от случайной стрелы, монголы в итоге добиваются своего. Правитель Кореи признает верховенство монгольского хана и соглашается на выплату огромной дани.
Тем временем война с Цзинь вступает в решающую фазу. Еще при жизни Тулуя Субэдэй-багатур начинает осаду Южной столицы Цзинь – города Кайфын. Смерть Тулуя окончательно развязывает ему руки. К тому же на помощь монголам, несмотря на весьма натянутые отношения, приходят войска южнокитайской династии Сун, для которой чжурчжэни севера – старинный кровный враг. К весне 1233 года положение Кайфына становится безнадежным. 9 марта цзиньский император бежит из столицы в крепость Гуйдэфу, а еще через несколько дней китайский командующий сдает Южную столицу монголам. Наступает очередь Гуйдэфу, и вскоре последний чжурчжэньский правитель бежит и оттуда. Он запирается в крепости Цайчжоу, которая становится единственным действующим очагом сопротивления агонизирующей династии. Субэдэй тем временем громит последние оставшиеся верными чжурчжэньскому императору войска и стягивает вокруг Цайчжоу кольцо полной блокады, используя при этом как монгольские, так и сунские войска. В феврале 1234 года последовал и решающий штурм. Цзиньский император Нинъясу, не желая попасть живым в руки монголов, повесился, а тело его было сожжено (по другим сведениям, он сам в отчаянии бросился в огонь). Единственный оставшийся оплот монголо-чжурчжэньского противоборства пал; империя Цзинь прекратила свое существование, завет Чингисхана был выполнен.
Падение Цайчжоу и гибель Цзиньской династии стали важным этапным моментом в истории Монгольской империи Чингизидов. Важнейшая внешнеполитическая задача многих лет была окончательно решена, и перед преемником Чингисхана во всей полноте встает вопрос определения дальнейших стратегических приоритетов. К этому времени основные цели достигнуты и на юго-западе, где Чормаган медленно, но верно гасит последние очаги сопротивления в Иране и Закавказье. Но еще рано говорить о покорении исламского мира – монголам не собираются покоряться ни багдадский халиф, ни султаны Египта. На северо-западе и вовсе сложилось хрупкое равновесие сил: ни монгольские тумены Кокошая, ни их противники булгары и половцы не имеют достаточных сил для решающей победы. И в такой ситуации Угедэй собирает новый великий курултай, который и должен определить дальнейшую стратегию деятельности монголов.
Весной 1235 года в степную местность Талан-даба прибывают тысячи нойонов, багатуров, ханских родичей и просто отличившихся воинов. После целого месяца беспрерывных пиров – в ознаменование великой победы над Цзинь – пришло наконец время серьезных решений. И курултай 1235 года был ознаменован действительно важными, поистине судьбоносными решениями, что резко выделяет его из череды во многом похожих друг на друга собраний монгольской знати и приближает по значению к великому курултаю 1206 года.


Прием послов Угедэй-ханом. Китайская миниатюра XIV в.



Важнейшей дилеммой, стоявшей перед Угедэем, а в известном смысле – и перед всей Монгольской империей, был вопрос о том, стоит ли продолжать безудержную экспансию, или есть смысл удовлетвориться уже достигнутым. Как правило, историками, описывающими курултай 1235 года, эта проблема вообще не рассматривается. Считается, что курултай лишь определил направление главного удара дальнейших монгольских завоеваний, и только это было его важнейшей целью. Если судить по итогам этого всемонгольского собрания, складывается впечатление, что так именно и обстояло дело. Однако, если проанализировать обстановку, предшествовавшую курултаю, становится ясно, что все было не так просто.
К 1235 году ситуация имела ряд серьезных особенностей в сравнении с прошлыми годами. Главным было то, что к этому времени оказались фактически завершены две главные войны, начатые Чингисханом. Исконный враг монголов, империя Цзинь, была сокрушена и исчезла с лица земли; в 1231 году прекратила свое существование и держава Хорезмшахов. Последние остатки сопротивления было несложно подавить обычными «полицейскими» операциями, отнюдь не требующими напряжения всех сил. А в этом непрерывном напряжении монгольский народ жил уже без малого сорок лет, почти не имея передышки между войнами, следовавшими одна за другой. И несмотря на постоянные победы, в обществе постепенно накапливалась психологическая усталость: в самом деле, сколько можно воевать – порой где-то на краю земли... Богатств, награбленных монгольскими воинами, с лихвой хватало их семьям для безбедной жизни, а с учетом непритязательности кочевого быта, ради чего теперь стоило сражаться – чтобы глава семьи привез после длительного и опасного похода еще десять кусков шелка к десятку уже имеющихся? Или очередную никому не нужную серебряную чашу? Не самая высокая плата для семьи, на долгие годы остающейся без мужских рук, так необходимых в хозяйстве. Человек всегда остается человеком, и можно с уверенностью говорить, что подобные взгляды приобретали все большую популярность в монгольском обществе.
Известную роль в широком распространении таких воззрений играла и установленная Угедэем система налогообложения. Основные налоговые тяготы легли на покоренные оседлые народы, и очень скоро стало ясно, что поступления от налогов вполне сопоставимы по объемам с захваченной в походах военной добычей. Кроме того, Угедэй установил правило, согласно которому значительная часть налогов шла на поддержку монгольской бедноты, которая за счет государственных средств обеспечивалась всем необходимым. Так что десятки миллионов китайцев и мусульман давали возможность весьма комфортно существовать миллиону (или чуть более) монголов. И, что особенно важно отметить, именно экстраординарные, военные налоги ложились как раз на монгольский народ: и налог «кровью», и передача скота на военные нужды. Так что, рассуждая логически, продолжение непрерывной войны объективно ухудшало положение обычной степной семьи. И не нужно думать, что, в силу своей дикости и необразованности, монголы этого не понимали. Если хозяйке монгольской юрты говорят: «Мы идем на войну и поэтому забираем у тебя мужа, трех коней, десять баранов и припасы на зиму», – вряд ли требуется высшее образование, чтобы разобраться в ситуации. Общество все менее ощущало необходимость вести перманентную войну при чрезвычайном напряжении сил: в самом деле, где тот враг, который угрожает империи, – ведь главные противники разбиты? И только воля хана и привычка к подчинению власти заставляла простых монголов мириться с уже ненужной им войной.
Но и с волей хана все обстояло не так просто. Угедэй, немало повоевавший на своем веку, по складу своего характера отнюдь не был военным человеком. Ратоборствовать его заставляла сначала суровая воля отца, а затем необходимость довести войну до победного конца. Но и в этой ситуации он, по возможности, отлынивал от участия в военных действиях, ссылаясь то на жару, то на болезнь. Угедэй не любил воевать и считал, что четверть века участия в боевых походах для него более чем достаточно, и пришло время отдыхать и наслаждаться богатством и жизнью. Кувшин доброго вина был ему куда милее, чем отрубленная голова врага, – и в этом он резко отличался от своего отца. Миролюбие хана вполне поддерживалось и его первым министром Елюй Чуцаем, который всегда считал, что главное – это не воевать, а управлять.
Итак, основные военные задачи выполнены, общество и даже сам хан устали от войны, награбленных и беспрерывно поступающих новых богатств вполне достаточно, чтобы поддерживать сытую и обеспеченную жизнь для всех монголов на десятилетия вперед. Настало время мира? Ответ курултая оказался отрицательным.
Такое решение всемонгольского собрания знати было обусловлено несколькими достаточно вескими причинами. Во-первых, курултай отнюдь не являлся форумом всего монгольского народа, действительно уставшего от многолетних войн. Это было именно сборище знати, интересы которой вовсе не совпадали с чаяниями монгольских простолюдинов. Известно, что, по достижении определенного уровня благосостояния, увеличение богатств часто превращается в самоцель. Подобная метаморфоза произошла и со значительной частью монгольских нойонов. Прошли времена, когда быт аристократической семьи мало чем отличался от быта простых кочевников. За годы победоносных войн монгольская знать приобрела вкус к богатству, и приумножение этого богатства превратилось для нее в самодовлеющую ценность. К тому же тяготы военных налогов били по бедноте куда сильнее, чем по богатым. Одно дело, когда из десяти имеющихся коней семья отдает на военные нужды трех, и совсем другое, когда этих трех (пусть даже десять) отбирают из тысячного табуна. Привлекала нойонов и та огромная власть, которой они как командиры пользовались в боевой обстановке. И все складывалось согласно поговорке: «Кому война, а кому мать родна».
Второй и, пожалуй, не менее важной причиной того, что курултай принял решение о продолжении экспансии, а довольно миролюбивый Угедэй без колебаний подкрепил его своим ханским авторитетом, было пресловутое завещание Чингисхана. Великий завоеватель на смертном одре потребовал, чтобы с его смертью не прекратились монгольские захваты, а расширение империи шло до последних пределов мира. Слова эти были обращены, в том числе, и к самому Угедэю, который поклялся исполнить волю отца. И смерть Потрясателя Вселенной ничего не изменила. Авторитет Чингисхана оставался колоссальным, а его программа в течение долгих лет определяла жизнь монгольского государства и общества. Конечно, чем дальше в прошлое уходила эпоха Чингисхана, тем меньшим являлось это воздействие, но при Угедэе слова основателя державы воспринимались еще исключительно как руководство к действию.
Стоит отметить и еще один немаловажный момент. Гибель Цзиньской империи и державы Хорезмшахов, сильнейших государств Азии, да, пожалуй, и всего мира, создавала впечатление, что самое трудное для монголов уже позади. Сунская империя, сама долгое время бывшая вассалом Цзинь, за серьезную военную силу не считалась. Таким же было отношение и к еще остававшимся независимыми исламским государствам, и к не раз битым монголами кыпчакам-половцам. Пожалуй, лишь государства Европы воспринимались монголами как действительно серьезный противник, и в этом, видимо, одна из причин того, что именно Европа была избрана приоритетным направлением дальнейшего монгольского наступления.
Надо сказать, что решение курултая о походе на Европу вовсе не было неотвратимым. Всерьез рассматривались все три основных направления: исламское, европейское и китайское. Особенно привлекательным казался захват Южного Китая, известного своими неисчислимыми богатствами. В пользу этого направления говорила и его сравнительная близость к Монголии – в отличие от далекой Европы или Египта. К тому же уже во второй половине 1234 года произошло несколько крупных стычек между монгольскими и сунскими войсками. В этих столкновениях монголы одержали легкие победы, что, казалось, подтверждало мнение о том, что захват Сунской империи станет детской игрой для железных монгольских туменов. Но, похоже, эта кажущаяся легкость сыграла с продолжателями дела Чингисхана злую шутку (а для Руси эта «шутка» оказалась куда как злее!). Нойоны и хан уверили себя в том, что Сунский Китай неспособен оказать серьезного сопротивления, и потому для его завоевания будет достаточно и одного монгольского корпуса. Такой корпус из двух или трех туменов, под общим командованием Кучу, сына Угедэя, и был отправлен в Китай. Жизнь очень быстро показала ошибочность такого решения. Монголы по-прежнему легко били сунские войска, но для завоевания огромной страны этих побед было явно недостаточно. К тому же в Сунском Китае практически отсутствовала «пятая колонна», которая сыграла такую большую роль в борьбе с чжурчжэнями Цзинь. В конце концов монголы удовлетворились заключением в 1238 году мирного договора, по которому Сун обязалась платить ежегодную дань, и Южный Китай получил передышку еще на четырнадцать лет.
Сходной была ситуация и на юго-западном, мусульманском, театре военных действий. Чормагану были направлены значительные подкрепления, что позволило ему уже в следующем, 1236 году, окончательно покорить Закавказье. Однако для тотального наступления на исламский мир этих войск оказалось слишком мало, и война приняла затяжной характер. Новый, и последний, всемонгольский поход состоялся только через двадцать лет.
В итоге на курултае было принято решение нанести главный удар на западе, где войскам Субэдэй-багатура активно сопротивлялись булгары, а также половцы, к тому времени почти оправившиеся от поражения на Калке. В этот Великий Западный поход был направлен весь цвет монгольского воинства. Общим вождем похода назначили преемника Джучи, его сына Батыя, а «дядькой» при нем стал многоопытный Субэдэй, полномочия которого едва ли уступали Батыевым. В поход отправлялся и еще десяток царевичей-Чингизидов, самыми влиятельными среди которых были старший сын Угедэя Гуюк, внук и потенциальный наследник Джагатая – Бури и не по годам рассудительный сын Тулуя – Менгу. Сам Угедэй участия в походе не принимал, предпочтя остаться в только что отстроенном Каракоруме и наслаждаться жизнью.
Но к Великому Западному походу мы еще вернемся. Пока же рассмотрим, как обстояли дела в монгольской державе во второй половине правления Угедэя, оценим роль и место этого преемника Чингисхана в монгольской и мировой истории.
1235 – 1241 годы стали временем дальнейшего укрепления и развития монгольской государственности. Под влиянием Елюй Чуцая и при полном одобрении хана упорядочивалась система управления, которая все более ориентировалась на китайские образцы. Причем основы построения государственной модели зиждились на идеалах конфуцианства – горячим поклонником этого знаменитого китайского философа и государственного деятеля был сам великий хан Угедэй. По указу монгольского владыки строились храмы, посвященные Конфуцию; постепенно начала внедряться система экзаменов для занятия чиновничьих должностей. Она еще не приобрела при Угедэе всеобъемлющего характера, однако тенденция такого рода прослеживается достаточно очевидно. В рамках этой же конфуцианской модели шли и другие изменения внутри державы монголов. Были окончательно отрегулированы налоговые отношения, которые в завоеванном цзиньском Китае во многом копировали чжурчжэньскую систему, которая, в свою очередь, базировалась на более ранних, проверенных временем образцах. В 1236 году по указу Угедэя в империи были введены, параллельно монетной системе, бумажные деньги. Для Монголии и исламских стран это было серьезным новшеством, которое, заметим, в итоге здесь так и не прижилось, в том числе и из-за непонимания их роли монгольскими владыками – преемниками Угедэя.{После смерти Угедэя, в период регентства его вдовы Туракины-хатун и затем, в правление Гуюка, эмиссия бумажных денег превысила все возможные пределы и сильно ударила по общеимперской денежной системе, которая вскоре фактически перестала существовать.}
В эти же годы среди монголов, при негласной поддержке Угедэя, начинает распространяться буддизм, также импортированный из Китая. Он далеко еще не приобретает характера государственной религии, и в ближайшие полвека большинство монголов хранят верность родной религии бон. Однако известное равнодушие монголов к религиозным вопросам, их ярко выраженная веротерпимость весьма облегчали путь буддизму. Тысячелетняя философская система, довольно тщательно продуманная, оказывала весьма значительное влияние на души людей. Особенно серьезным явилось ее воздействие на монгольскую элиту, и в первую очередь в новой ханской ставке – Каракоруме. Здесь жили и работали сотни, если не тысячи, китайских чиновников-буддистов. Через них буддизм распространялся по всей новой чиновничьей среде. Не случайно, правда в чуть более позднее время, уже при Менгу-каане, Рубрук отмечает, что четыре пятых всех храмов Каракорума составляли буддийские. Благоволил буддизму и сам великий хан Угедэй, вообще отличавшийся добротой и щедростью, совершенно в духе буддийской морали. Сам он, однако, буддистом не стал и неоднократно подчеркивал, что для него все религии хороши, если они идут на благо людям. К тому же, как и для любого монгола, религия была для него отнюдь не на первом месте. Куда более важным было выполнение заветов Чингисхана, поддержание порядка в колоссальной державе или, наконец, строительство великой степной столицы – Каракорума.
Строительство Каракорума вообще занимает особое место в деяниях Угедэя. Этому вопросу он уделял огромное внимание. Для возведения столицы были согнаны десятки тысяч людей из покоренных народов. Большинство из них были весьма квалифицированными ремесленниками – практика угона в Монголию лучших мастеров хорошо известна. Благодаря этому, Каракорум рос как на дрожжах и сразу приобретал подлинно столичный облик. Уже в 1235 году были закончены стены вокруг города, а в следующем, 1236 году, окончено строительство грандиозного ханского дворца, который с этих пор стал почти постоянным местом обитания первого преемника Чингисхана. Угедэй вообще, похоже, недолюбливал кочевую жизнь, и знаменитый завет Чингисхана об обязательном кочевании постарался превратить для себя лишь в необходимую, но неприятную формальность. Позднее в этом грехе – тяге к оседлой жизни – он даже каялся перед своими соратниками. Однако для нормального управления империей постоянное присутствие хана в столице или вблизи нее, безусловно, являлось благом. И действительно, при Угедэе эта четкость управления, быстрота исполнения ханских приказов просто поражает.



Каменная черепаха Каракорума. Современное фото


Не последнюю роль в установлении столь строгого порядка в империи сыграло еще одно важнейшее нововведение – учреждение ханом общеимперской ямской службы. Уже при Чингисхане возник и развился институт ханских гонцов – очень важный элемент государственной структуры. Однако рост империи требовал намного более четкой конструкции и максимального упорядочивания этой ключевой службы. Подобную масштабную реформу и провел Угедэй. В «Сокровенном Сказании» приводятся его собственные слова, сказанные по этому поводу: «Не будет ли поэтому целесообразнее раз и навсегда установить в этом отношении твердый порядок: повсюду от тысяч выделяются смотрители почтовых станций – ямчины и верховые почтари – улагачины; в определенных местах устанавливаются станции – ямы, и послы впредь обязуются, за исключением чрезвычайных обстоятельств, следовать непременно по станциям, а не разъезжать по улусу» (§ 279). Тут же началось массовое строительство ямов и прокладка маршрутов до самых отдаленных рубежей Монгольской державы. В результате резко возросла скорость передачи ханских указов, быстрота передвижения гонцов, послов и торговцев. Для столь огромного государства это было исключительно важным. Так, за счет одного упорядочивания структуры, при прежних средствах передвижения, удалось добиться увеличения мобильности в несколько раз. Позднее эта небывалая скорость передвижения по степному бездорожью чрезвычайно поразила европейских посланников к хану – Плано Карпини и Гийома де Рубрука.
Среди иных дел Угедэя стоит отметить сооружение по его приказу колодцев в безводных землях, а также значительного количества государственных житниц. В голодное время такие житницы часто открывались для снабжения бедноты бесплатным зерном и другими продуктами питания. Многочисленные же колодцы позволили включить в кочевой оборот значительные площади ранее бросовых земель. Если к этому добавить, что за весь период правления Угедэя империя не знала серьезных внутренних неурядиц, то его время вполне можно назвать «золотым веком» (только очень коротким) монгольской истории. Что же из себя представлял этот явно незаурядный человек и правитель?


Коралловая маска буддийского божества Жамсрана


Существует знаменитая поговорка: «На детях гениев природа отдыхает». Другими словами, потомки гениальных людей обычно никакими талантами не блещут. В общем, история человечества действительно подтверждает это правило. Но без исключений правил не бывает – и мы знаем, что гениальному Филиппу Македонскому наследовал не менее талантливый сын Александр. Как кажется, не в полной мере сработало известное правило и в паре Чингисхан-Угедэй. Конечно, едва ли можно сравнить чрезвычайно разносторонний гений Чингисхана со способностями его третьего сына. Но один свой талант он Угедэю явно передал – талант государственного деятеля. В этом смысле Угедэй оказался на высоте, фактически достроив то здание Йеке Монгол Улус, которое начал созидать Чингисхан.
Угедэй обладал исключительно важным для любого крупного политика качеством: умением примирять самые разные мнения и самые непомерные амбиции и заставлять их носителей работать на власть. И не случайно он пользовался огромным уважением как у членов «алтан уруга», так и у старых сподвижников Чингисхана – людей, как известно, тоже не лишенных талантов. Этот авторитет не могло поколебать даже его всем известное пьянство (а пил Угедэй крепко) и напрямую связанные с этой не лучшей привычкой некоторые, мягко говоря, странные поступки. В главном Угедэй сохранял необходимую твердость и, несмотря на отдельные эксцессы, в целом вполне уверенно вел Монгольскую империю по пути, завещанном его великим отцом. Можно даже сказать, что именно такая фигура, как Угедэй, и была необходима формирующейся державе монголов: после создания ценой неимоверных усилий могучего государства теперь требовалась спокойная и вдумчивая работа по его совершенствованию. Сдержанный и добродушный, но при необходимости твердый и суровый Угедэй подходил для этого как никто.
Большим плюсом для нового государства стала даже та небывалая щедрость, порой переходившая в расточительность, которой отличался преемник Чингисхана. Рашид ад-Дин передает нам десятки историй, рассказывающих о беспримерной щедрости хана. Чиновники ханской канцелярии часто упрекали его в бессмысленном «разбазаривании государственного имущества» и приводили в пример царей прошлого, скапливавших неисчислимые сокровища. Угедэй же на это отвечал просто: «Те, кто в этом (накоплении сокровищ – авт.) усердствуют, лишены доли разума, так как между землей и закрытым [в казне] кладом нет разницы – оба они одинаковы в [своей] бесполезности. Поскольку при наступлении смертного часа [сокровища] не приносят никакой пользы, и с того света возвратиться невозможно, то мы свои сокровища будем хранить в сердцах, и все то, что в наличности и что приготовлено, или [то, что еще] поступит, отдадим подданным и нуждающимся, чтобы прославить доброе имя».{Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. С. 49.} И продолжал раздавать многочисленным просителям и просто бедным людям деньги из ханской казны. Случай в истории едва ли не уникальный, но можно представить, какое впечатление это производило на многочисленных подданных монгольского каана. Поистине, эта доброта и щедрость Угедэя были не меньшим скрепляющим элементом державы, чем устроенная им же ямская служба.



Маска на фасаде дворца в Каракоруме. XIII в.


Стоит привести и еще один рассказ Рашид ад-Дина, как нельзя лучше характеризующий другие качества Угедэя – ум, находчивость, государственную прозорливость. Однажды к хану пришел некий араб из числа ярых противников ислама и поведал владыке якобы виденный им сон. – «Я видел во сне Чингисхана, и он сказал: «Передай моему сыну, чтобы он убил побольше мусульман, так как они очень плохие люди». Угедэй на мгновение задумался, а затем спросил: «Он сам тебе это сказал или передал через кого-то?» Тот, ничтоже сумняшеся, заявил – конечно, мол, сам, собственными устами. – «А знаешь ли ты монгольский язык?» – спросил каан. – «Нет», – ответил араб. – «Тогда ты, без сомнения, лжешь, ибо я достоверно знаю, что мой отец не владел никаким языком, кроме монгольского». И Угедэй приказал убить узколобого ненавистника мусульман.
Без сомнения, этот рассказ, как и многие другие, характеризует хана как умного государственного деятеля, лучше своих чиновников понимавшего интересы возглавляемой им державы. Но в бочку меда нельзя не добавить и ложки дегтя. Речь все о том же безудержном пьянстве Угедэя, которое зачастую подталкивало его к неадекватным поступкам, о коих он сам потом жалел, а в конце концов свело его в могилу. Ряд историков, к сожалению, абсолютизирует эти грехи Угедэя, и в их изложении он превращается в слабого и никчемного правителя. Все заслуги при этом приписываются Елюй Чуцаю, который, якобы, и был подлинным властелином империи. Ни в коей мере не стремясь бросить камень в действительно талантливого премьер-министра Монгольской империи, надо все же твердо сказать: подобное мнение – полная чушь. Ни структура, ни сама сущность державы монголов не позволяли воспринять руководство империей ни от кого, кроме природного хана. Елюй Чуцай был очень толковым и грамотным помощником Угедэя, мог при необходимости и влиять на его решения, но никогда не пытался ни оспорить власть хана, ни тем более посягнуть на его место в государственной системе. По существу, их отношения можно назвать симбиозом, в котором первую скрипку играл все-таки Угедэй.
Судьба дала Угедэю не слишком долгую жизнь. Он пережил своего отца на четырнадцать лет,{Скончался 11 декабря 1241 года, по-видимому, от алкогольного отравления.} но даже за этот довольно короткий срок успел значительно укрепить основы Монгольской державы, ввел важные элементы, упорядочивающие систему. Хотя сам Угедэй не отличался любовью к военному делу, но именно при нем были достигнуты грандиозные военные успехи: завершен разгром Цзинь, проведен победоносный Великий Западный поход, раздвинувший границы «монголосферы» до берегов Адриатики. В стране же в это время царило спокойствие, междоусобицы еще не начали разъедать тело монгольского государства. И заслуга Угедэя в таком положении дел неоспорима.
А теперь перейдем к описанию важнейшего деяния времен Угедэева правления – Великого Западного похода. Поскольку сам этот поход в российской историографии является одним из наиболее изученных, стоит ограничиться описанием только основных событий, притом с точки зрения места, занимаемого этим походом именно в монгольской, а не русской истории. Увы, большинство работ российских авторов страдает своеобразным «русоцентризмом», затемняющим и цели похода, и действия в нем монголов. Русь, Россия объявляется едва ли не главной целью монгольского нашествия. Между тем, сами монголы называли этот поход «Кипчацким», завоевание русских княжеств же в тот момент было почти сугубо превентивной мерой, одним из нескольких элементов общей стратегической задачи.
Поход начался весной 1236 года, когда к войскам Батыя и его братьев, стоящим недалеко от Волги, присоединились многочисленные армии других царевичей-Чингизидов. Первый удар был нанесен по Волжской Булгарии – крупному торговому государству, города которого располагались по берегам Волги в ее среднем течении, южнее Нижнего Новгорода. За двенадцать лет до этого булгары нанесли тяжелое поражение монгольскому корпусу Субэдэя и Джебэ, возвращавшемуся из своего знаменитого рейда. Через пять лет Субэдэю удалось частично отомстить за поражение – в полевом сражении булгары были разбиты. Однако все попытки монголов взять булгарские города оказались безуспешными: сказывался недостаток военной силы. Но в 1236 году эта сила возросла многократно – и наступил последний час булгарского народа.
При взятии Великого Булгара – столицы Волжской Булгарии – и других городов страны монголы проявили жестокость, изрядно превосходившую даже их собственные, далеко не самые человеколюбивые нормы. Все взятые города были сожжены, а их население по большей части перебито. По сведениям русской летописи, монголы «избили оружьем от старца и до уного и до сущего младенца... и всю землю их плениша». Уцелела лишь небольшая часть сельского населения; выжило и несколько сотен мастеров-ремесленников, отправленных в Каракорум к ханскому двору. Государство с многовековой историей перестало существовать.
После падения Булгара монголы занялись покорением других народов Поволжья – мордвы, буртасов, башкир. К осени 1237 года сопротивление этих народов было в основном сломлено. В это же время мощный монгольский корпус под командованием Гуюка и Менгу начал активные действия против половцев в междуречье Волги и Дона. Вождем волжских половцев был в это время некий Бачман, который организовал отчаянное сопротивление. Монголы долго не могли схватить его: Бачман мастерски использовал методы партизанской войны. Лишь в 1239 году он был пойман одним из отрядов армии Менгу и казнен. Впрочем, к тому времени противодействие волжских половцев сошло на нет, а армии Менгу и Гуюка действовали далеко к западу и югу – в северокавказских и донских степях.
После разгрома Булгарского царства и покорения поволжских народов, осенью 1237 года, был созван «малый курултай» царевичей-Чингизидов, участвовавших в походе. На нем было принято решение пойти войной на русских, так как эти потенциальные союзники кыпчаков создавали серьезную фланговую угрозу. Боевые возможности русских были отлично известны «старому лису» Субэдэю, и он не собирался оставлять в монгольском тылу такую грозную силу, вполне способную изменить стратегическое положение и поставить под сомнение успех всего похода. Не последнее место при принятии решения занимало, вероятно, и желание пограбить богатые области: о богатствах Русских земель монголам было хорошо известно со времен битвы на Калке. По свидетельству венгерского монаха Юлиана, писавшего о событиях, прямо предшествовавших походу монголов на Русь, монгольские военачальники ждали только прихода зимы, чтобы замерзла земля, а главное, реки и болота. Это позволило бы монгольской коннице успешно действовать на любых направлениях: других естественных преград на Русской равнине не имелось. Более того, Юлиан прямо указывает, что суздальские князья (а сам монах в это время находился в Суздале) знали о намерениях монголов, и ни о какой внезапности нападения, как нередко пишут «ура-патриоты», не было и речи. Русские могли только надеяться, что монголы не нападут именно в эту зиму, но эти надежды не оправдались. Русское «авось» на этот раз не вывезло.
К зиме 1237 – 38 годов все монгольское войско было собрано в единый боевой кулак к востоку от верховьев Дона. Здесь заканчивалась степь и начиналась зона сплошных лесов. Однако безвестные проводники показали монголам проходы в этих лесах, что дало возможность их конным туменам легко выйти к границам Рязанского княжества. Здесь состоялось первое (после Калки) крупное столкновение русской и монгольской армий: монголы наткнулись на рязанское сторожевое войско. Рязанцы сражались чрезвычайно мужественно, что вполне объяснимо, ведь в «сторожу» назначались самые лучшие воины; однако огромное превосходство в силах позволило монголам одержать полную победу. Все рязанское войско полегло на поле боя. Путь на столицу княжества был открыт. 16 декабря 1237 года огромная монгольская армия подошла под стены Рязани.{Ныне это городище Старая Рязань в пятидесяти километрах вниз по Оке от современной Рязани, которая тогда называлась Переяславлем Рязанским.} Нужно подчеркнуть, что монголы бросили на Русь действительно все свои силы, подошли даже тумены Гуюка и Менгу. Против такой мощи Рязань, конечно, устоять не могла. Город сопротивлялся пять дней, при этом подвергаясь непрерывному обстрелу из камнеметных и огнеметных осадных механизмов. После такой мощной подготовки на шестой день последовал решительный штурм, и Рязань пала. И защитники ее, и почти все население были перебиты, погибли и князь Юрий с княгиней. С Рязанским княжеством как активной силой сопротивления было покончено.{Известнейшую легенду о боевых действиях рязанской дружины под водительством Евпатия Коловрата большинство современных историков считает позднейшей выдумкой. Однако вполне вероятно, что небольшие группы рязанцев могли вести активную партизанскую войну, которая, впрочем, была мало способна повлиять на общую стратегическую обстановку.}
От Рязани монгольские тумены двинулись к Коломне – важнейшей крепости Владимиро-Суздальской земли, стоящей на месте слияния Москвы-реки с Окой. В городе находилась пограничная дружина суздальцев, к тому же к ней в начале января подошло значительное подкрепление из Владимира во главе с сыном великого князя Всеволодом Юрьевичем. Кстати, вполне вероятно, что монголы намеренно пропустили эту крупную рать – с тем, чтобы русские осмелели и решились дать полевое сражение. В таких битвах монголы были непобедимы, о чем русские не знали или не хотели знать. Во всяком случае, вероятные ожидания монголов оправдались: молодой и горячий княжич вывел войско на бой.
Сражение, судя по всему, оказалось весьма ожесточенным и кровопролитным. В этой битве погиб самый младший сын Чингисхана, Кюлькан, что предполагает серьезный прорыв русских в ходе боя. Тем не менее, эти подвиги русских были напрасны: преимущество монголов в силе и тактике позволило им одержать очередную блестящую победу. Монголы сумели полностью окружить русскую армию, и большая часть ее воинов погибла. Вырваться из кольца удалось только Всеволоду с «малой дружиной». После этого монголы достаточно легко взяли и Коломну: остатки деморализованного поражением гарнизона, разумеется, не могли сдержать натиск гигантской армии.
После этого монгольские войска двинулись к Москве, которую удалось застать врасплох. Ее жители, видимо, ждали вестей из Коломны, но ни один гонец так и не сообщил им о поражении – монголы действовали необычайно быстро. Город, однако, оказал достаточно упорное сопротивление и продержался целых пять дней против всей армии Батыя. За это сопротивление последовало обычное наказание: все жители, от мала до велика, были убиты. Это произошло 20 января 1238 года – черный день в истории современной столицы России.



Русская деревянная крепость XIII в.


От Москвы монголы, пополнив запасы продовольствия в богатых подмосковных имениях и монастырях, направились к столице княжества. Действовали они настолько стремительно, что город фактически не успел как следует подготовиться к обороне. Вести о разгроме под Коломной обогнали передовые монгольские караулы лишь на несколько дней. 2 февраля великий князь Юрий Всеволодович выехал из Владимира к Ярославлю собирать войска, а уже на следующий день монгольские тумены блокировали Владимир. В городе оставались только сыновья князя – тот самый Всеволод с «малой дружиной» и Мстислав. После трехдневного штурма, сопровождавшегося непрестанной бомбардировкой из сотен камнеметных орудий, Владимир пал. В эти же дни был взят и Суздаль, куда монголы направили значительное войско, рассчитывая захватить там самого великого князя.
После взятия Владимира и Суздаля монголы разделились на несколько крупных соединений; начинался обычный для их тактики «облавный» этап. Задачей одной из групп были поиски великого князя, другие двинулись по разным направлениям: на восток к Городцу, на север к Ярославлю, а главные силы во главе с Батыем – на северо-запад, к Твери, с дальнейшим прицелом на Новгород. Действия их войск были весьма успешны: после предыдущих тяжелых поражений сопротивляться монголам было просто некому. Лишь в Торжке, который принадлежал уже к новгородским владениям, им оказали достаточно серьезный отпор, но в начале марта город пал, а его защитники были перебиты. В это же время корпус монгольского темника Бурундая обнаружил местонахождение собираемой армии Юрия Всеволодовича. Русские войска стояли на реке Сить в ожидании подкреплений, но последние, за некоторыми исключениями, так и не подошли.
4 марта 1238 года армия Бурундая (возможно, всего один тумен) абсолютно внезапно напала на стан русского войска. Сторожа не успела сообщить о нападении монголов, – возможно, была уничтожена, а по некоторым сведениям, растерявшийся от свалившихся на него бед князь вообще «забыл» выставить боевое охранение. Лишь в самый последний момент полки начали поднимать по тревоге, но было уже поздно. Монголы стремительным налетом взяли лагерные укрепления, и через какой-то час все было кончено. Погибло почти все русское войско и сам великий князь Юрий Всеволодович. Русь потерпела жесточайшее поражение, на долгие годы определившее ее непростую судьбу.
После разгрома русских на реке Сити и взятия Торжка монгольские военачальники вновь собираются на военный совет. На нем принято решение (несомненно, под влиянием многоопытного Субэдэй-багатура) отказаться от похода на Новгород в связи с приближающейся весенней распутицей. Монголы очень боялись оказаться отрезанными от родных степей, и благодаря этому Господин Великий Новгород был спасен.{Сейчас часто пишут, что монгольское войско повернуло на юг от Игнач-креста, не дойдя всего ста километров до Новгорода. Это неверно. До Игнач-креста дошел лишь один сравнительно небольшой (никак не более тумена) отряд, который двигался на север либо преследуя бегущих от него людей (облава), либо с разведывательными целями. Задачи взять один из крупнейших городов Европы перед этим отрядом, разумеется, не стояло.} А войско завоевателей после этого повернуло на юг, причем пошло по новым, еще не захваченным местам, широко (на двести-триста километров) раскинув свои крылья. В апреле 1238 года его центральные тумены под командованием самого Батыя подошли к Козельску.
О героической обороне Козельска написано очень много, ей посвящены даже целые книги. Эта крепость действительно оказалась для монголов «злым городом»: потери, понесенные здесь захватчиками, сравнимы со всеми их потерями в ходе завоевания Северо-Восточной Руси. Однако необходимо все же развеять два чрезвычайно стойких мифа, существующих в массовом сознании. Миф первый: Козельск в течение семи недель сдерживал натиск всего огромного монгольского войска. Это не так: на самом деле почти все это время Козельск осаждало два, максимум – три тумена, а когда на помощь Батыю подошли корпуса Кадана и Бури, город смог сопротивляться только три дня. Миф второй: Козельск был очень небольшой крепостью с малым числом защитников. Это также неверно: в реальности Козельск являлся довольно большим княжеским городом с мощной крепостью, имевшей большое стратегическое значение – она прикрывала Русь от Степи и была хорошо подготовлена для обороны. Число защитников города и крепости было немалым: несколько тысяч человек, а нелегкая жизнь степного пограничья даже из обычных горожан быстро делала настоящих воинов. Но, подчеркнем, – все эти уточнения нисколько не умаляют подвига защитников Козельска, героически сопротивлявшихся превосходящим монгольским силам. Их мужественный отпор врагу достоин всяческого преклонения; воины и горожане Козельска спасли честь русского оружия.
После взятия Козельска войска монголов отошли в половецкую степь. В 1238 году военные действия велись ими довольно вяло – сказывалось напряжение русского похода. В основном монголы ограничивались полицейскими операциями силами отдельных туменов. Но уже зимой 1238 – 39 годов крупный корпус из четырех туменов обрушился сначала на восставшую мордву, а затем на восточные земли Руси. Монголы взяли и сожгли Муром, Гороховец, а по некоторым сведениям – и Нижний Новгород. Другой корпус, действовавший на юге и западе против половцев, в марте 1239 года разгромил земли Переяславского княжества, пограничного со степью.
В 1239 – 40 годах главные усилия монголов были направлены на окончательное покорение северокавказских и причерноморских степей. Попутно они нанесли удары и по другим целям: осенью 1239 года братья Батый и Берке захватили Чернигов, а зимой того же года третий их брат, Шейбани, завоевал Судак в Крыму. На Северном Кавказе успешно действовали тумены Менгу и Гуюка. В 1239 году последний не покорившийся половецкий хан, – уже известный нам Котян, – скрываясь от монголов, ушел со всей своей ордой в Венгрию. Этот его поступок во многом определил дальнейшую стратегию Чингизидов и подтолкнул Батыя и Субэдэя к решению двинуться на Европу.
Западноевропейскому походу предшествовала знаменитая ссора Гуюка и Бури с Батыем. Недовольные тем, что Батыю первому на пиру подали чашу кумыса, завистливые и амбициозные родственнички отказались подчиняться назначенному ханом руководителю похода. Батый немедленно пожаловался на своеволие царевичей Угедэю, который в самых жестких выражениях отчитал строптивцев, и специальным ярлыком подтвердил неограниченные полномочия Батыя, а заодно и Субэдэй-багатура. Скандал был замят, но с этого времени Батый и Гуюк становятся непримиримыми врагами.
Новая стадия Великого Западного похода началась осенью 1240 года, когда огромная армия Батыя (ее пополнило немалое число воинов из покоренных степных народов) двинулась на Юго-Западную Русь. Первой и главной ее целью стал Киев – один из крупнейших и богатейших городов Европы. О богатстве Киева был наслышан еще Чингисхан: в определении маршрута похода Субэдэя и Джебэ хан повелевал им обязательно дойти до Киева. Но тогда город взять не удалось за недостатком сил; теперь же силы монголов были огромны. К Киеву, как когда-то к Рязани, тоже подошла вся монгольская армия – то есть более ста тысяч воинов. Тем не менее, древняя столица Руси оказала отчаянное сопротивление, и город продержался почти месяц, несмотря на постоянную бомбардировку и неоднократные штурмы. В конце концов Киев был взят по частям, а последние его защитники погибли в Десятинной церкви. 6 декабря 1240 года город пал. Известна легенда, что за героизм в обороне Киева Батый сохранил жизнь галицкому воеводе Дмитру. Однако, скорее всего, Дмитр остался жить потому, что многое знал о военных возможностях Галицко-Волынского княжества, ставшего следующей целью монголов. А сохранение жизни доблестным защитникам для монголов было нонсенсом – наоборот, таких людей монголы убивали беспощадно.
Князем Галицко-Волынских земель был знаменитый Даниил Романович, прозванный Галицким. Еще юношей он участвовал в злополучной битве на Калке и лишь чудом тогда спасся от монгольского плена и смерти. Он как никто другой понимал, что шансов на победу в полевом сражении для русского войска нет никаких. Поэтому князь рассредоточил свою армию по крепостным гарнизонам в надежде отбиться от врага. Нельзя сказать, что эта тактика оказалась успешной: монголам удалось захватить обе столицы княжества – Владимир-Волынский и Галич. Тем не менее, Даниил сумел сохранить значительную часть армии: ряд крепостей, в том числе Кременец, Данилов и Холм, Батый взять так и не смог. Впоследствии это серьезно помогло Даниилу Романовичу в борьбе за королевскую корону. Так что его стратегия, по большому счету, оправдала себя.
Взятием Владимира-Волынского завершился очередной этап Западного похода. По-видимому, здесь, во Владимире, вновь прошло совещание руководителей монгольских войск. Под давлением Батыя было принято решение продолжать поход до «последнего моря». Бури и Гуюк, однако, отказались подчиниться этому вердикту: к этому времени стало ясно, что смерть великого хана Угедэя не за горами, и царевичи, особенно Гуюк, стремились быстрее вернуться в Монголию, чтобы оказаться «в нужное время в нужном месте». Вместе с ними на восток отбыл и корпус Менгу: дальнейшие события позволяют предположить, что это произошло по указанию самого Батыя. Менгу был другом Батыя и вполне мог исполнить его просьбу «проследить» за не в меру ретивым Гуюком.
Тем не менее, следует признать, что в поход на Западную Европу монгольская армия двинулась серьезно ослабленной – она сократилась не менее чем на треть. Численность оставшихся у Батыя войск можно оценить в восемьдесят-девяносто тысяч человек – не слишком большое количество для столь масштабного замысла. Еще более удивительно, что и эта армия при вторжении в Европу была разделена на три части. Три тумена под руководством сына Джагатая, Байдара, направились в Польшу; два тумена Кадана, сына Угедэя, обрушились на Валахию и Южную Венгрию; три-четыре тумена самого Батыя двинулись через Карпаты на Центральную Венгрию. Но еще более поразительно то, что эти относительно небольшие армии почти повсеместно брали верх над противником: разве что чехи одержали локальную победу под Оломоуцем.
Серьезных успехов добился корпус Байдара в Польше. Под Турском и Хмельником монголы поочередно разгромили и польское ополчение, и кадровые войска (дружину). 22 марта они взяли тогдашнюю польскую столицу Краков. 9 апреля состоялось крупнейшее сражение польского этапа похода. У местечка Лигниц тумены Байдара наголову разгромили польско-немецкую рыцарскую армию под командованием князя Генриха. Погиб и сам князь. После этой важнейшей победы армия Байдара двинулась на юг, на соединение с войском Батыя. В мае 1241 года она уже грабила Моравию.



Битва при Лигнице 9 апреля 1241 г. Рисунок того времени


Еще большими достижениями закончилось наступление монголов на Венгрию. Батыю и Субэдэю удалось здесь навязать венгерской армии короля Белы генеральное сражение. Оно состоялось на реке Шайо и оказалось чрезвычайно кровопролитным. Сами монголы потеряли убитыми более четырех тысяч человек, но в итоге им удалось окружить и почти полностью уничтожить главное венгерское войско численностью около шестидесяти тысяч человек. Король Бела сумел бежать с поля боя, но сопротивление венгров после этой битвы было сломлено. Справедливости ради надо сказать, что в этой битве участвовал и вовремя подошедший корпус Кадана, так что монгольская армия, возможно, и превосходила венгерскую.
Как бы то ни было, победа монголов при Шайо имела огромное стратегическое значение. Она отдала под монгольскую власть всю Юго-Восточную и часть Центральной Европы и ввергла в страшную панику остальные европейские страны. Римский папа, германский император и даже французский король ожидали неминуемого вторжения победоносных кочевников. Страх перед монголами, во многом иррациональный, охватил и население и армии этих государств. Монголы, правда, не слишком спешили, занимаясь привычным делом – грабежом, но к весне 1242 года корпус Кадана, основательно пошерстив Адриатическое побережье Хорватии, вышел к Триесту. А за Триестом уже лежала Италия.
От дальнейшего наступления степняков Европу спасла случайность. В декабре 1241 года в своем дворце в Каракоруме умирает великий хан Угедэй. Известие об этом приходит в Европу весной 1242 года. Для Батыя эта весть стала по-настоящему черной – ведь главным претендентом на освободившийся престол был его ярый противник Гуюк. Поэтому после некоторого раздумья и по совету многоопытного Субэдэя Батый решает отказаться от продолжения похода. Он оставляет и свои планы сделать плодородную венгерскую пушту личным улусом и базой для дальнейших завоеваний и начинает отвод войск в приволжские степи. Разграбив напоследок Болгарию, в 1243 году монгольские армии Батыя отходят в междуречье Волги и Дона. Европа, наконец, смогла облегченно вздохнуть. Великий Западный поход непобедимой монгольской армии завершился.
Просмотров: 10580